Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
 
ТРЕПЕЩИТЕ, СУКИ!


Накануне 9 мая около избы Николая Тимофеевича собралась вся деревня. Правда, деревни той было шесть домов. Еще шесть стояли заколоченные - в них приезжали на лето. А сколько изб просто так погорело, да разобрали на дрова, уже никто и не помнил. В июне, когда зацветут брошенные сады, можно будет увидеть - как далеко-далеко вдоль проселочной дороги шла деревня, за которой еще когда-то была ферма, а за фермой поля - желтые от одуванчиков, розовые от клевера.
Но сейчас яблони стояли еще бледно-зеленые, почти голые, обросшие по стволам белым лишайником, неухоженные, с перепутавшимися в тесноте ветвями. Редкие ростки крапивы пробивались через слой бурой листвы, не убранной с осени - но даже крапиве не вырасти и не зацвести под темным пологом брошенного сада. Отцветет яблоня, сомкнет листву над землей и даже ясным днем будет темно в саду, как в сумерки.
Зато в саду Николая Тимофеевича все было сделано на славу - грядочка к грядочке, кустик к кустику, яблони грамотно обрезаны, побелены, земля в приствольных кругах рыхлая, богатая и случайно выросшие в них пролески качали на ветру ярко-голубыми головками и покорно склонялись под тяжестью шмелей.
- Ну! Ну! - духарился Николай Тимофеевич. - Ну! Петрович, дай мне в зуб! Дай, говорю!
- Да ну тебя: - отошел на шаг Петрович. - Совсем рехнулся на старости лет:
Николай Тимофеевич громко засмеялся, широко открыл рот и все увидели два ряда ослепительно-белых зубов.
- Красота-то какая: - тихо охнула Капитолина Сергеевна и села на скамеечку.
- Ну, ни хрена себе: Как у Бельмондо: - прошептал бывший пастух Кирилл Матвеевич и, надев очки, замер, вглядываясь в рот соседа.
- А то! - не унимался Николай. - Давай, Петрович!
- Да иди ты! - огрызнулся Петрович. - Они у тебя, небось, прилепленные: На присосках ведь. Как двину, так будешь их искать вон в той смороде: - сурово проговорил он, махнув в сторону плантации смородиновых кустов, и вдруг тоже рассмеялся.
Старушки соседки молча смотрели то на беззубый рот хохочущего Петровича, то на сияющий Николая Тимофеевича и поправляли цветные платочки, дожидаясь когда старики отсмеются. Первым перестал смеяться Петрович и перешел к делу:
- Ну, коль так, Тимофеич, с тебя причитается.
- А то! - гордо выпалил старик, юркнул за дверь веранды и тут же вышел с огромной бутылью в руке. - Капитолина, подсуетись, давай. Скатерка там лежит, да огурчики: Иди, иди:
Две старушки мгновенно вскочили со скамейки и толкая друг дружку, ринулись на веранду. Через несколько минут вся деревня - шесть человек - сидела вокруг накрытого в саду стола и Петрович, первым произносил тост:
- Ну так за что пьем, товарищи?
- За зубы: - пискнула Мария Антоновна.
- За Победу! - вскрикнул бывший пастух.
- Стало быть, за победу Тимофеича над беззубостью, - подытожил Петрович. - Ура!
Когда, крякнув после глотка самогона, Николай Тимофеевич поднес ко рту соленый огурец, все гости замерли и с тревогой стали смотреть в рот героя. Он громко раскусил огурец и так же громко разжевал его.
- Ну, ни хрена себе: - опять прошептал Кирилл. - И даже ни один зуб не пошатнулся?
- А то! Чего им шататься?
Капитолина резко выпила свои полстакана самогона и привстав, протянула руку к Николаю Тимофеевичу. - Дай потрогаю: Точно, не сыпаются?
- На! Потрогай! - привстал Тимофеевич, наклонился над столом и широко открыл рот.
Капитолина протянула указательный палец, потом отдернула его, но через секунду ее рука снова потянулась к зубам. Гости замерли. Только случайная мушка, кружа над банкой варенья, едва нарушала тишину, да тряслись в руках гостей кусочки хлеба, огурчики и пустые стаканы.
- Ну: - зашептали все разом.
Старуха отдернула руку и, спрятав ее за спиной, обиженно сказала:
- А почему я?! Вот, Манька моложе меня: И посильнее будет. Пусть она и пробует.
- Не буду! - стукнула по столу стаканом Мария Антоновна, схватила бутыль, налила самогон. - Вечно я! Вечно - я! Все, баста! Советская власть кончилась и я теперь сама себе решаю - куды мне лезть, а куды - не лезть! Ишь, привыкли из меня вечно затычку делать. То флаги им таскай, то плакаты рисуй, то райкомовских-обкомовских встречай:
- Ай-я-яй: - ехидно перебил ее девяностолетний дед Иван. - Райкомовских она встречать не любила: - усмехнулся он. - А как в платья цветастые наряжаться перед ними, так любила?
- Не любила! - выкрикнула Мария Антоновна и почти плача быстро проговорила: - Не любила! Как на духу говорю - не любила! Председатель, царство ему небесное, заставлял хлеб-соль подавать да танцы с ними плясать:
- Да ладно, не троньте Маньку! - вступилась Капитолина. - Мы благодаря энтим платьям и пляскам в передовиках народного хозяйства ходили. Правда, Маня? - подмигнула старуха.
- Нет! - выскочила из-за стала Мария Антоновна. - Не правда! Не было ничего! Не было! А приписки не я им делала, а они сами между собой крутили. И не сваливай на меня грех, Капитолина, не сваливай, мне и о тебе есть чево рассказать!..
- Молчать! - стукнул кулаком Петрович. - Вашу мать! Две бабы всего, а устроили тут базар! Не об ваших поблядушках речь ноне ведем! Замолчать! Сегодня у нас день Тимофеича и об нем и будем говорить.
- И то верно: - успокоилась Капитолина и придвинула к себе вазочку с вареньем.
Дед Иван вдруг зашевелился, попытался встать, но палка упала под скамейку и он снова сел. На помощь ему пришел Кирилл. Достал палку, сунул ее в трясущуюся руку и помог подняться из-за стола.
- Я вот что скажу. Вы - молодежь - много болтаете, но делов от вас никогда не было. Вся деревня уже лопухом поросла, а вы все болтаете и болтаете, спорите и спорите, да толку от вас никакого - целый век развал на Руси. А коль так, то я сам возьмусь за дело. Открывай рот, Тимофеич! Народу нужна правда? Нужна. И я ее дам людям. Ты токма не кусайся, а то, не смотри, что я стар совсем, как вмажу, так сам вместе со своими зубами в малину улетишь: - и махнул в сторону забора, густо обросшего малинником.
- Да не боись! Не кусну! - важно сказал Николай Тимофеевич и сам пошел к деду Ивану. - Эй! Стой! - вскочил Петрович и пытаясь схватить старика, запнулся и упал возле скамьи. Бутыль качнулась и повалилась на стол. - Стой, кому говорят! - еще громче закричал он.
Кирилл подпрыгнул, чтобы схватить катающуюся по столу бутыль и опрокинул миску с картошкой. Капитолина оттолкнула Кирилла, он выронил бутыль, та снова покатилась к краю стола и самогон полился на барахтающегося на земле Петровича.
- Стоять! - заорал Петрович.
Все мгновенно притихли.
Слизывая с лица самогон, Петрович, снова встал во главе стола и заговорил строго:
- Слушай мою команду! Бабы - заняться приборкой. И чтобы стол в честь Тимофеича был самый что ни на есть праздничный. А мы вот так поступим во избежание травмированности населения: - он ласково посмотрел на Николая и с нежностью в голосе сказал: - В общем, мы тебя свяжем, Тимофеич. Чтобы ты не брыкался, - и уже громче, явно приказывая, сообщил: - А вязать тебя будет Кирилл. У него опыт есть.
- Вяжите! - обрадовался Николай Тимофеевич. - Вяжите!
Из избы вынесли крепкий стул. Николай сам сел и протянул руки к Кириллу. Но тот вдруг резко схватил их, одним движением завел за спину и мгновенно связал.
Николай Тимофеевич неожиданно побледнел, потом лицо его покраснело и топоча ногами о землю, он истошно заорал:
- Развязывай, кому говорят! Развязывай! Я кому сказал! Сука! Выпускай!
- Да ты чево? - удивился Петрович. - Какая вожжа тебе под хвост попала? Чего взъерепенился-то? Погодь немного, проверим зубы и развяжем:
- Не дам! Не дам, я сказал! Кирилл, я кому говорю! Развязывай, гадина ты эдакая! Ишь, Жучковский тут мне нашелся! Не дам! - еще громче завопил он.
- Мужики: - тихо сказала Капитолина. - Развяжите его. Худо ему, не видите? Жучковского вспомнил. Тьфу, тьфу, тьфу:Не приведи, Господи:
Она сама подошла к Николаю Тимофеевичу и начала развязывать узел. Кирилл, видя, что старуха не справляется, подошел, дернул конец веревки, и в тот же момент руки Тимофеича оказались на коленях.
Старик мгновенно успокоился:
- Вы дураки все. Если вы мне связали руки, то думаете, что я не кусну? Так кусать я буду вот этими зубами, а не руками! - он снова открыл рот и засмеялся. - Пробуйте! Не кусну:
Капитолина резко взмахнула рукой и ее указательный палец лег на нижний ряд зубов. Старики застыли и вопросительно смотрели на нее. Она осмелела и попыталась расшатывать зубы. Тимофеевич хохотал, держась за живот, а Капитолина не могла уняться, тыкала в каждый зуб и шептала с нежностью в голосе:
- Красота какая:
Ее оттолкнул Петрович:
- Хорош! Дай я: Ну, ни фига себе:

Пока старушки заново накрывали на стол, вся мужская часть населения деревни тщательно проверила прочность зубов Николая Тимофеевича. Старики внимательно и серьезно подошли к делу - обследовали каждый зуб, стучали по зубам деревянной ручкой ножа, пытались подвигать в стороны нижнюю челюсть соседа, нюхали полость рта. Очень серьезные сели за стол.
- Н-да: - проговорил Петрович. - Наука дошла до техники. Это ж надо такое придумать, чтобы зубы прямо в кости вживлять! Как ты сказал, Тимофеич, титановые? Это ж такой прогресс, товарищи! Какой прогресс:
- И сколько рубликов ты за этот прогресс заплатил, Тимофеич? - спросил дед Иван.
- А вот это я вам, мужики, не скажу, - грустно ответил Николай Тимофеевич. - Рубликов, говоришь? Рублики посчитать можно, конечно: Только хрен ли мне эти рублики?: Не в них тут закавыка вся:
- Ну, сколько? - перебила Мария Антоновна.
- Рублики, тугрики, говоришь?: Эх, Маня: Сколько? Много. Очень много, Маня. Да сама прикинь. Вот, как эта перестройка началась, как похоронил я Наташу свою, так и начал копить на эти зубы. Яблоки, сморода, клубника, огурцы, грибы, ягоды: В общем, все, что тут растет: На жратву мне столько не надо никак. Да сами видели, что я как ишак все лето то в город, то к станции мотаюсь и встречаю там все проходящие поезда: Копеечка к копеечке:. Рублики: Тугрики:
- Это ты так ради этих зубов корячился? - дошло до Петровича. - И на хрена тебе это? В гроб-то все равно с закрытым ртом положат.
Николай Тимофеевич усмехнулся, сходил за бутылью самогона, расщедрился на кусок колбасы.
- Ну, в гроб-то, мы все ляжем. Но до гроба есть у меня одно дельце в городе: - Николай Тимофеевич достал из нагрудного кармана пиджака бумажку, развернул ее и улыбаясь проговорил: - Вот они рублики-тугрики: Адресочек Жучковского мне торговки с базара все же нашли:
- Ты очумел! - вскрикнула Капитолина.
- Ты серьезно? - спросил Кирилл.
- Убивать будешь? - буркнул Иван и залпом выпил стакан самогона.
- Не! Я понял! Он его укусит! - радостно закричал Петрович.
Мария Антоновна неуверенно спросила:
- Этот тот Жучковский, который вас: Всю твою семью: Ну, это: Который:
- Который ему все зубы выбил! - выкрикнул Петрович. - Так ведь, Тимофеич?
- Так: - тихо ответил старик, налил себе стакан самогону, громко крякнул и выкрикнул в сумерки: - А теперь - трепещите, суки!
- И что будет? - внимательно посмотрев по сторонам, прошептала Мария Антоновна.
- А ниче: - улыбнулся Николай Тимофеевич. - Ничего не будет. Я улыбнусь ему. И все.
- Не понял: - удивился Петрович. - И это все? А по морде?
- А по морде они уже все получили, - спокойно ответил старик. - Конец их власти настал? Настал. А это и есть - по морде. Ты телек давно видел?
- Ну смотрю, конечно, если не поблядушки какие показывают:
Капитолина хихикнула:
- Только поблядушки и слышно из твоего окна: Чай забор к забору живем, знаю я -чево ты там сморишь:
- Да не свисти, Капитолина! - вскрикнул Петрович.
- Да ладно вам: Пусть сморит, что хочет: Теперь можно: А я вот об чем хочу сказать. Я вот так решил - улыбнусь и уйду. Потому что мы теперь поменялись местами. Он раньше был богач, начальник, а мы были нищие и под его властью. Так? А теперь их всех турнула эта перестройка. Всю правду про них по телевизору сказали? Сказали. Памятник их Феликсу на кран подцепили и выкинули на свалку - так? И кто они теперь? Никто! И теперь они нищие, без работы, без почета и уважения. Нет врагов народа? Нет! И работы им, стало быть, тоже нет: И сидит он теперь весь в позоре перед народом, голодный со своей старухой на нищенскую пенсию. Да еще и в городе! И покупает у таких как я и картошечку, и яблочки свежие: Ха-ха-ха! О! А я еще и милостыню этому нищему духом дам! Рубликами! - совсем разошелся Николай Тимофеевич.
- А я бы убил, кабы не мои девяносто, - вставил дед Иван.
- А я бы судила народным судом, - пискнула Мария Антоновна.
- А я бы плеткой его крепко бы так отстегал, чтобы жопа опухла, - сказал Кирилл.
- Да ну вас! Тоже мне - народные мстители! - недовольно ответил всем Петрович. - Улыбнусь, улыбнусь: Ты совсем охренел, Тимофеич: Это вот так почитай десять лет больному старику пахать день и ночь на этом огороде, чтобы всего лишь улыбнуться последнему подонку? Ты, Тимофеич, или дурак или святой? И что ему с того, что ты ему улыбнешься? Что?!
- Это ты - дурак! - крикнул Николай Тимофеевич. - Я его унижу! Понимаешь?! Улыбкой унижу! Ты понимаешь?! Они трепещут, ждут в морду, ждут пули, а я: А я! А я - просто улыбнусь: И пойду дальше. Потому что победа все же наша оказалась. А эти суки трепещут! Трепещут! А больше мне ничего и не надо: уже:
Вдали заржала лошадь и старики вздрогнули.
- Что это? - испугалась Мария Антоновна.
- Ты хоть свет включи поярче, совсем в темноте сидим, - шепнула Капитолина.
Петрович схватил лопату и спрятался за стволом яблони.
- Кого несет на ночь глядя? - вслух подумал дед Иван и взял свою палку.
Кирилл испуганно смотрел по сторонам и прислушивался к звукам.
Вскоре у калитки Николая Тимофеевича остановилась телега и мальчишка громко крикнул:
- Деда! Мы тут!
- Ах! Никитка приехал! - забыв о гостях, старик быстро засеменил к калитке.
Через несколько минут вся деревня опять сидела за столом. Ярко горел свет. Снова разливали самогон. Николай Тимофеевич демонстративно громко хрустел солеными огурчиками. Никитка столовой ложкой пожирал малиновое варенье. А сын Николая Тимофеевича объяснял людям, что пришлось ему ехать в деревню на телеге, потому что бензина во всем поселке нет, хоть он и договаривался заранее с участковым милиционером, что тот поможет 9 мая отвезти деда до райцентра. Только лошадку смог найти участковый.
- Детей из соседних деревень в школу уже неделю не возят - не на чем. У меня все классы полупустые: Еще говорят, что после распутицы автобус к вам ходить все равно не будет, и автолавка только раз в неделю. Вот такие времена, отец: Ты бы уж к нам перебрался, наконец, - закончил свой рассказ Дмитрий Николаевич и сообщил: - А сейчас, если хочешь успеть в райцентр на городской автобус, то надо уже трогаться, к утру доберемся:
- Это по ночи-то?! С малым дитем?! - вскинулась Капитолина.
- А зачем тебе в город, Тимофеич? - спросил дед Иван.
- И правда - зачем? - спросил Никитка.
Николай Тимофеевич молчал. Все смотрели на него, а он молчал и смотрел на Никитку. Бабки хоть и ерзали, ожидая ответа, но терпеливо молчали и только снова поправляли свои платочки. Никитка перестал поглощать варенье и тоже смотрел на деда. Ни ветер, ни шмели, ни уставшая с дороги лошадка - ничто не нарушало тишины. И совсем тихо, едва слышно, шевельнулся Николай Тимофеевич, встал и ушел в дом. Пока он был в доме, все молча смотрели на крыльцо. Никто не произнес ни слова. Никто не вздохнул громче обычного. Только одинокая бабочка билась о стекло веранды, пытаясь прорваться к свету, падала, снова взлетала и снова ударялась о стекло, за которым ярко горела лампа.
Громкое 'Ох!' раздалось над всей деревней только тогда, когда Николай Тимофеевич вышел на крыльцо. Он был в белой рубахе, новом костюме, новых начищенных ботинках, в шляпе. На пиджаке блестело несколько юбилейных медалек и значков ударника коммунистического труда. Он снова широко улыбался и его зубы в темноте казались еще белее.
- Красота какая: - опять охнула Капитолина.
- Поехали! - крикнул он и качнулся. - В город!
- Убьет, - прошептал дед Иван.
- Что будет? - шепнула Мария Антоновна и громко заплакала.
- Ты это: Ну, в общем: Это: - терялся Петрович. - Ты того: Ну, не поминай лихом, если чево: Ты, главное, вертайся: - и тоже вытер слезу.
- Да по яйцам его! По яйцам! - осмелел Кирилл.
- Отец, что такое? Что происходит? Ты для чего сорвал меня везти тебя до райцентра? - заволновался Дмитрий Николаевич.
- Спокойно, сын: В дороге наговоримся: А вы, бабы, хватит сопли пускать: Приберите уж мне тут по дружбе, а то вона оно как - мне пора:
- Деда! И я с тобой! - почувствовав приключение, подпрыгнул Никитка. - Я их всех замочу!
- Коленька, - заныла Капитолина. - Ты вертайся: Как же мы тут без тебя? Вшестером оно как-то спокойнее было: И веселее с тобой всяко: Вертайся к нам: А то что едешь - твоя воля, твоя судьба: - и она снова заплакала.
Николай Тимофеевич растерялся:
- Да чево вы тут меня раньше времени хороните? Я же вам все русским языком сказал - улыбнусь я вот этими зубами этой падле и уйду. А он сам все вспомнит и поймет - за что его судьба так покарала, за что он сейчас в нищете сидит и боится людям в глаза смотреть. И вернусь... Ну давайте: Будьте здоровы.
Николай Тимофеевич махнул и быстро пошел к калитке.
- Все понятно: - ухмыльнулся сын. - Никитка, может, ты останешься тут?
- Нет! Я с вами! - он отодвинул варенье и быстро побежал к телеге: - Деда! Я за тебя отомщу! Я знаю, я все знаю! Мы школе проходили!
- Коленька! - Капитолина побежала за уходящей телегой. - Стой! Коля! Адрес! Адрес! Ты не забыл? Бумажку не забыл? - кричала она в темноту.
- Я помню! Я все помню: - донеслось из заброшенной части деревни.

Историю деда Никитка слушал не первый раз. Пока телега шла по ночному лесу, через поля и грохотала по шатающимся деревянным мостам, Николай Тимофеевич очередной раз успел во всех деталях рассказать сыну и внуку свою историю. Никитка засыпал порой, но сквозь сон вдруг слышал самые страшные места, и тогда просыпался и слушал внимательно, а потом снова начинал дремать. Больше всего он любил историю о том, как дед еще мальчишкой партизанил с родителями в Псковских лесах. Вот тут, совсем рядом с райцентром. Это сейчас там сплошной непроходимый ивняк и чахлые березки, и местные промышленники вырубают последние островки некогда дремучего леса. А тогда - фашисты трепетали, как любит повторять деда Коля. В лесу и самодельный памятник партизанам был, да снесли его лесорубы. Деда по-настоящему плакал, когда увидел развороченный памятник. На том месте фашисты расстреляли много партизан и трех старших братьев деда. И остался он один у родителей. Страшно слушать, когда дед рассказывает, как партизанили они. Про облавы. Про то, как спасали друг друга, как чуть не погибла мама и немцы выжигали ей звезды на спине, как умирающую нашли ее в овраге - единственную живую среди сотни расстрелянных.
Потом Никитка крепко засыпает. А дед рассказывает о восстановлении после войны, о разрухе, о том, как мечтал пойти учиться, о бабе Наташе, которую он любил с детства.
- Отец, я все же не понимаю твоего замысла. Ну и что ты докажешь этому Жучковскому? - ласково спросил Дмитрий Николаевич. - Я понимаю твою боль. Твой гнев. Ты абсолютно прав. Но как вы, старики, будете сейчас сводить счеты, я не представляю: Ты же сам говоришь, что их судьба уже наказала. И все же едешь к нему. К нему? Да?
- Дай-ка мне закурить: Ты пойми, Митя: Как же тебе объяснить? Я ведь тогда еще, когда он мне выбивал зубы, решил для себя, что зубы я себе вставлю и приду к нему:
- Я понимаю: Ты знаешь, мы поедем с тобой. Я лошадку оставлю знакомым и поеду с тобой:
- И я поеду?! - проснулся Никитка.
- И ты: Вот и светает уже: Успеваем на автобус: Отец, только у нас денег совсем мало. Ты прокатишь нас? - согласился Дмитрий Николаевич.
- Сейчас прикину, хватит ли мне? Я же, видишь, и костюм какой хороший купил. Рубаху вот: И за этот адрес Жучковского несколько тысяч отвалил торгашке с рынка. У нее какие-то крупные шишки в знакомых, вот через них и раздобыли. Где-то в халупе на окраине города живет, бедолага, в частном секторе: Представляю. Ни ягодки тебе, ни вишенки: Город, одно слово:
- И тут ты: - ухмыльнулся сын. - Как доказательство торжества справедливости:
- А то! - взбодрился Николай Тимофеевич и широко улыбнулся.
- Ну, зубы у тебя действительно офигенные: - засмеялся Дмитрий.


В автобусе Николай Тимофеевич, наконец, заснул. Немного только посмотрел за окно на знакомые с партизанского детства места, а потом пошли запущенные поля, заросли ивняка и кое-где, у озер, дачные новостройки, удивляющие старика роскошью. Ну роскошь, так роскошь, осаживал себя он. Наверное, ради этой роскоши для всех и боролись его мать и отец, его браться, да и он сам, взявший ружье в четырнадцать лет, чтобы гнать фашистов от этих озер и лесов. Только ему не так повезло, как некоторым другим в его стране. Народ выгнал фашистов и был счастлив - начали сеять, строить, рожать. А ему, вот не повезло. Просто - не повезло.
Это потом уже ему по телевизору и в газетах объяснили, что не он один так пострадал, а многие миллионы. И оказалось, что не лейтенант НКВД Жучковский был его врагом, а та власть, которая дала волю полчищам Жучковских. Но только не утешало это Николая Тимофеевича - его личным палачом был Жучковский.
Это он, надумав отбить у него бывшую одноклассницу Наташку, пригрозил, мол, если не перестанешь с ней ходить, я на тебя дело состряпаю, засажу, а сам заберу Наташку в город и женюсь на ней. И состряпал. И засадил. И не только его, но и родителей - и мать и отца. Даже звезды, выжженные на спине матери, не помогли - всю семью обвинили в сотрудничестве с оккупантами. Всех в лагеря - за измену Родине. На допросе Жучковский хохотал, выбивая зубы одноклассника: 'Ну, теперь ты такой урод Наташке и на дух не будешь нужен. Да еще и враг народа. Предатель! Предатель!'. Коренные зубы он выбить сам не смог - пригласил зуботехника и тот драл их без обезболивания. Все, до одного.
Позже Николай Тимофеевич узнал, что мать и отца пытал тоже Жучковский. Сердце матери на этапе не выдержало. Фашисты не смогли запытать, а этот смог - это всю жизнь удивляло. А потом понял: когда фашист убивает, то возникает сила - жить, жить, жить. Бороться. Поэтому мать смогла выжить в том овраге. А когда свои: Не смогла. Тогда жить не хочется. У него тоже было такое - хотелось умереть. Но потом он сказал себе: ну и что с того, что Жучковский с нашей деревни, мой одноклассник? Но он не свой. Он чужой. Он - враг. И когда зуботехник вырвал Николаю последний зуб, Николай сплюнул кровь на пол и сказал:
- Вот увидишь, Иуда, я приду к тебе с полным ртом зубов. А ты будешь беззубый: Вот увидишь: И кстати, куда ты это пропал со своим папочкой, когда мы всей деревней ушли в партизаны?
Жучковский ответил сильным ударом, после которого Николай очнулся лишь в камере.
О смерти отца Николай узнал только после освобождения. В республике Коми есть местечко Усть-Вымь. Вот там и умер псковский партизан. Красивые места. Леса дремучие. Сосновый бор на речной террасе. Огромная река. Церквушка на берегу. Тихо. Уютно. Были там Николай с Наташей и маленьким Димой. Да ничего не нашли. Да кто бы им дал искать? Только появилась мечта - встретиться с Жучковским и улыбнуться ему. И чтобы тот затрепетал. И тогда снова улыбнуться - широко-широко - и уйти. Победителем. В свою деревню варить внукам варенье. Вот и все.

- Деда, ты посмотри! - дернул за рукав Никитка и показал на группу ветеранов. - Скоко орденов! Во дают!
- Отец, как ты его узнаешь? Он ведь тоже постарел за эти годы: - беспокоился Дмитрий.
- Узнаю: Узнаю: - твердил Николай Тимофеевич, вглядываясь в праздничную колонну ветеранов.
Шум, музыка, цветы, смех, поцелуи, слезы, объятья, фейерверки. А они ходят по городу как партизаны, выискивая врага. Сын твердит, что в таком большом городе немыслимо в толпе встретить нужного человека, это не деревня - это столица огромной области. Может, он прошел в колонне и поехал в свою хибару в пригороде пить чаек и валидол.
- Поехали! - скомандовал Николай Тимофеевич. - Только, на автобусе. Денег совсем гроши остались. Хоть пешком иди:
С трудом нашли нужный автобус и поехали по праздничному городу. За унылыми пейзажами и рядами панельных домов, в зеленом пригороде начинался нужный им район. Глядя на постройки, Дмитрий неуверенно спросил отца:
- Ты не ошибся адресом?
- Да нет же. Наизусть помню: Вот, сам смотри, - и достал бумажку.
Дмитрий посмотрел на адрес.
- Да мы уже пришли: Вот он этот дом: То есть: дворец: За забором:
- Живут же люди: - присвистнул Никитка, разглядывая коттедж.
- Не понимаю: - тревожно ответил Николай Тимофеевич, подошел к огромным железным воротам и стал стучать.
Никто не отвечал. Только птичка чирикала в глубине сада, прячась в ветвях вечнозеленых туй и журчал причудливый фонтан, крутящийся посреди декоративного бассейна.
Сзади раздался звук двигателя. Николай Тимофеевич обернулся. К воротам подъехала черная машина с блестящей трехлучевой звездочкой на радиаторе. Два молодых человека вышли из нее и быстро направились к Николаю Тимофеевичу:
- Эй! Старик! Быстро, быстро! Иди, иди отсюда: - они подхватили его под локти и стали тащить от ворот.
- Вы чего? - стал дергаться старик. - Мне надо: Надо:
- Да ты че, дед, совсем сдвинутый? Иди отсюда: Иди давай, по-быстрому: Дай людям пройти.
Из машины вышел тучный человек в гражданском костюме. Николай Тимофеевич только и успел подумать: 'На морду почти как был: Только пополнел уж слишком:'
- Ты глухой! - крикнул человек, толкающий Николая Тимофеевича, - Тебе говорят! Дай людям дорогу! Дорогу! Людям! Кому сказал? Брысь отсюда! Ходят тут всякие: - он оттащил старика в сторону и сильно толкнул его в грудь.
Человек из машины что-то сказал водителю, потом махнул рукой в сторону ворот и они сами стали открываться. Он поправил запонку на рубашке, достал телефон, и разговаривая с кем-то, медленно пошел к воротам. Увидев встающего с земли Николая Тимофеевича, с помятой шляпой в руках, он слега нахмурился, но тут же опустил глаза, вслушиваясь в то, что говорят в трубку, и продолжил разговор, не обращая внимания на посторонних:
- Отгружайте товар полностью. И созвонитесь с Москвой - как там с платежками по нашим поставкам за предыдущую партию? Скажи им, пусть там не шалят: . Я это сказал. Я! И передай, чтобы думали о последствиях: Я церемониться не буду. Мне клиент важен. Это не моя проблема. Ни цента не уступлю! Ни цента! Ясно? Так и передай. А то я им сделаю день победы: Ха-ха:Понял? До связи: А вы езжайте, - обернулся он к спутникам. - И чтобы к вечеру все документы и договора мне на стол!
- Папа, но сегодня: - попытались возразить молодые люди.
- Никаких 'но'! Мальчики, сколько можно вам повторять - это бизнес! Работать! - громко сказал Жучковский, развернулся и быстро пошел к дому.
Николай Тимофеевич широко улыбнулся. Потом еще шире. Потом еще шире. Он успел подбежать совсем близко к воротам и открыл рот так широко, что стало сводить челюсть. Жучковский мельком взглянул на него. Не удивился. Не остановился. Он спешил. Он был занят и сосредоточен на своих мыслях и нелепо улыбающийся старик в дешевом костюме не мог отвлечь его от дела. Спрятав телефон в карман, он строго взглянул на сыновей и прошел за ворота. Машина уехала в город. Ворота сами закрылись. И снова зачирикала птичка.

Пока ждали 'Скорую' и грузили в нее тело Николая Тимофеевича, Никитка стучал кулаками в ворота и орал на весь поселок:
- Трепещите, суки!
Птичка перелетела на ажурный край забора и стала чирикать еще громче. А Никитка все кричал и кричал, пока Дмитрий на руках не отнес его к деду. Дед уже не улыбался. Врач 'Скорой' перевязала ему челюсть и наглухо закрыла черный пакет.

12 марта 2010












 
Антифашизм и толерантность STOP NAZISM! Спасти адвоката Трепашкина Rambler's Top100 Молодежное Правозащитное
    Движение Фонд 'Общественный Вердикт' Права человека в России МyЛьТиMеDиЙньIй 
АнТиФaШи3м Подпольный молодёжный полумесячник Институт коллективное действие

Сервис предоставлен Национальной информационной службой inoСМИ.Ru © 2001