Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
КОИТУС
 
По дороге из школы подружки только о том и говорили, что о скором окончании четвертого класса. Радовались. Ведь это отлично известно - пятиклассники совсем взрослые люди. Они уже дежурят по школе, проверяют на входе сменную обувь, стоят на постах в коридорах, следят за порядком в буфете, не дают шуметь и бегать малышам начальных классов. А еще, если очень хорошо учиться и быть образцовым пионером, то можно попасть в караул у красного знамени и бюста Ленина. Но для того, чтобы стоять в почетном карауле, надо было иметь белую пионерскую рубашку и синюю юбочку. И красный галстук нужен не простой, сатиновый, за шестнадцать копеек, а шелковый - за пятьдесят пять. Такой одежды у девочек пока не было. А купят ли за летние каникулы им эти вещи, подружки и гадать боялись - очень дорого это для их пролетарских семей.
Вот тут Таньку и прорвало:
- Ничего не купят! Не знаю, как тебе, Аня, но мне точно не купят. Как Галька родилась, так все ей! Все ей! А мы с Сашкой как чужие стали...
- Ну она же такая маленькая... Ей много надо всего нового... - Аня робко попыталась оправдать новорожденную.
- Ненавижу ее! - злобно выпалила Танька и вдруг сказала такое, от чего мысли Ани о парадном пионерском костюме пропали совсем: - Я видела как папка ее делал! Как противно! Они напились. И папка с мамкой голые легли... Совсем голые! Позор такой! Ужас! И мы с Сашкой все видели! Ты даже не представляешь - как это противно! Это такая гадость!
- А как они ее делали? - спросила Аня, давным-давно знавшая, что сделали ее из какого-то специального пластилина и родителям совсем чуть-чуть его не хватило, чтобы слепить мальчика.
- А ты чего, не знаешь, как делают детей? - удивленно спросила одноклассница.
- Знаю... Ну... Они в животе сидят... - замялась Аня, но уточнять не стала, почувствовав в слове 'голые' какой-то подвох, ведь ей, в отличие от Таньки, никогда в жизни не приходилось видеть как делают детей, хотя она, так же как и подружка, жила в одной комнате с родителями.
- Да ты что? До сих пор не знаешь?! - Танька усмехнулась и посмотрела на Аню как на свою старую куклу, которую во время игры часто ругала и била за непослушание, - А никому не скажешь? Скажи 'честное пионерское', что никому не скажешь... Тихо... Тихо... - зашептала она и громко приветствовала соседку. - Здравствуйте!
Они стояли на деревянных мостках посреди поселка. Снег почти растаял, из огромных луж торчали прутья ив с белыми плюшевыми почками. В поселке было совсем тихо, только иногда громко каркали вороны, роясь в помойке около барака.
- Честное пионерское... - прошептала Аня, боясь, что в этой тишине будет всем слышно, как легко она поклялась пионерской честью, чтобы узнать - чем таким гадким занимались голые родители Таньки.
- Это такой разврат! - зашипела Танька в самое ухо Ани. - Такой разврат! Они, ты знаешь, что делают....
Рассказ подружки был очень подробным, но Аня ничего не поняла. И не поверила. Ей тоже стало противно, а потом даже жарко. Девочка почувствовала, как щеки ее покраснели и спина неожиданно нагрелась так, словно ее сильно припекло летним солнцем. А когда Танька снова начала злобно говорить о новорожденной, Аня вдруг для себя решила, что она просто завидует - ведь младшей сестре купили новые вещи и поэтому теперь подружка сочиняет и врет. Ей почему-то стало очень стыдно и она сделала вид, что торопится домой. Танька еще раз потребовала с Ани клятву о том, что она никому ничего не расскажет, иначе ей сильно влетит от родителей. Аня еще раз пообещала молчать, на этот раз просто и легко - уж такое она и в мыслях стыдится повторить, не то что вслух.
По дороге к дому Аня еще не раз вспомнила подробности из рассказа Таньки. Опять становилось жарко и снова горели щеки. Ей вдруг стало страшно - а вдруг мама узнает об этом разговоре с Танькой? Сама она не скажет маме такое, но тогда это молчание превратится в ложь. А коль она надумала врать, то значит сразу становится виноватой. И как теперь ей быть - и говорить стыдно, и врать страшно, ведь мама всегда узнает правду и говорит, что по взгляду видит, когда Аня врет. Поэтому Аня давно уже и не пытается врать, а говорит все как есть. Но сказать матери об этом она не сможет. Уж лучше быть виноватой. Главное, надо сделать честный взгляд. А как лгунье сделать честный взгляд? Да лучше бы Танька ничего не говорила, и врать бы теперь не пришлось!
Она остановилась около распустившейся вербы и стала рвать букет. Ветки не ломались, приходилось выкручивать их и отгрызать зубами длинные полосы горького лыка. Но Ане очень хотелось нарвать большой букет для мамы. Тогда она, обрадовавшись вербе, не заметит лживого взгляда дочки.
Вдали к своему бараку подходила Танька. Аня злобно посмотрела на нее и сплюнула горечь ивовой коры. Вот же какие теперь неприятности у нее из-за этой подружки. Видела она голых родителей... Ну, не правда же это! У Таньки нормальная мама. Тетя Валя маляром работает на стройке, не может она вот так голой лежать с дядей Сашей и делать такое. Не правда это. И дядя Саша не дурак же совсем, чтобы так поступать. Он каменщиком работает, у него почетных грамот полно за ударный социалистический труд, его фотография на доске почета даже висела. Да если бы он такие вещи делал, то давно бы все об этом узнали и никогда бы ему ни грамоту, ни премию не дали и с доски почета с позором бы сняли. А раз не сняли, то это значит, что он голый с тетей Валей не лежит в кровати и не делает таких гадостей, какие сочинила Танька. Аня опять покраснела, вспомнив рассказ.
Домой идти было страшно. Мама уже пришла с работы, увидит ее и сразу поймет, что с Аней сегодня что-то случилось. И тогда начнет выпытывать - что случилось? И скажет в ответ на ложь: 'Побожись!' А как божиться, если врешь? Мать еще обязательно напомнит: 'Смотри! Не ври! Бозенька накажет'. Папа иногда защищал Аню и ругал маму: 'Хватит пугать ребенка своим 'бозенькой'. На страхе честность не воспитаешь. Да и сколько раз тебе говорить - забудь! В СССР нет бога. Нет! Понимаешь?'
Ане очень хотелось, чтобы папа оказался прав и на самом деле не было бы никакого Бога, который все видит и знает, да еще и неизвестно как наказать может. Но она боялась сказать об этом маме. И всегда божилась, когда мама требовала поклясться Богом. Хоть и пионеркой была Аня, но не могла она, как папа или учительница, резко сказать маме, что никакого Бога нет. Вот у папы с учительницей нет Бога, а у мамы есть. Если бы он еще и добрый был, так Аня и совсем была бы спокойна - ну и пусть будет он, коль маме это так нужно. А так она, хоть и не веря, конечно побаивалась этой внешней силы и невольно выбирала - уж лучше бы родная, своя, любимая мама как всегда лупила, чем какая-то страшная кара от чужого совсем Бога. В чем заключалось наказание, Аня даже не думала. Само слово кара вызывало в ней не любовь к Богу, а чувство похожее на ненависть к нему.
Точно так же в детстве она боялась вшей. Часто бывало, что в классе посреди урока резко открывалась дверь, громкий голос сообщал 'Проверка!' и отряд санитаров начинал ходить по рядам. Никого из класса не выпускали. Ученики покорно опускали головы под руки проверяющих и ждали оглашения результата. Если вшей обнаруживали, об этом сразу же сообщалось громко на весь класс. И даже вшивые начинали громко смеяться и дразниться: 'Вшивая! Вшивая!' Это было страшно. Даже страшнее неведомой кары Бога.
У Ани тоже иногда находили вшей. И мать с ними жестоко боролась. Она часами давила и вытягивала гнид, считала и сжигала над спичкой уничтоженных вшей, сильно дергала за волосы, сердилась, больно скребла расческой и по ходу мучительной процедуры рассказывала страшные истории о своем польском детстве и жутких людях, которые воруют детей и пьют кровь младенцев. И вши, и кара, и бог, и кровь младенцев - все это сматывалось в один клубок страхов, тревожных мыслей и опасностей, которые можно избежать, если не врать и быть честным. И хоть папа говорил прекрасные и добрые слова о том, что на страхе честность не воспитать, но Аня в мелочах могла соврать ему, а вот маме - никогда. А тут получилось так, что внешняя сила - Танька с ее рассказом о родителях - невольно сделала ее виноватой независимо от того, как поступит она. Открытие страшного секрета взрослых хоть и сильно взволновало Аню, но еще больше волновало то, что ей теперь придется долго притворяться перед родителями и делать вид, что она не знает этой тайны рождения детей. Она впервые поняла, что в жизни бывают такие ситуации, когда не из корысти приходится и нужно врать - и маме, и папе, и даже Богу.
До своего десятиквартирного барака Ане оставалось пройти еще метров двадцать. У них был хороший барак - из бруса. Аня очень гордилась тем, что у них такой особенный дом. Раньше они тоже жили в таком же бараке, как и семья Таньки. Говорят, в старые годы, еще до войны, этот поселок был лагерем и в бараках жили заключенные. А в бараке из бруса был штаб для охраны и офицеров.
Бараки заключенных были серые, в одну доску и зимой, когда начинались морозы под сорок градусов, в них было очень холодно. Стены изнутри комнаты покрывались толстым слоем инея, который не таял даже если в комнате топили. Каждый день, возвращаясь из школы, Аня с презрением смотрит на тот убогий барак, где они недавно жили, и вспоминает, как часто ей влетало от мамы за то, что она скребла ногтями этот иней и портила своими художествами девственный рисунок льда. Сейчас, весной, бараки были совсем мокрые, темно-серые. Ни деревьев, ни кустарников рядом с ними не росло. Не все жильцы поселка раскидали снег от стен, который набрасывали зимой до половины высоты окон - зимой снег мешал ветру продувать бараки, сохранял тепло в жилище, а весной превращался в сырость и плесень, покрывающие стены и снаружи и внутри. Аня опять с гордостью посмотрела на свой теплый дом - им не надо было укутывать его снегом. Щели между бревнами были законопачены мхом, а стены дома, стоящего в окружении темных и мрачных бараков, казались почти белыми. Их бывший штаб Аня считала самым красивым домом в этом поселке. Настоящий дом.
- Мама! Посмотри! Верба! - Аня умело изобразила радость и была довольна собой и тем, что ей удалось так удачно соврать.
Мать чистила картошку. Печка уже топилась. Ведра были полны воды, значит, не надо будет с бидончиком бегать несколько раз на колонку.
- Чего так долго? Где была? - строго спросила мать.
- Я... Я... - начинала врать Аня. - Я...
- Ты чего юлишь? Что натворила? - прикрикнула мать.
- Я вербу рвала. Тебе... - дочка протянула матери букет.
- Ой! Котики! - улыбнулась мать. - Ладно, ты не раздевайся, а иди за хлебом. Вот тебе двадцать копеек. Не потеряй! Одна нога здесь, другая там! Быстро. Скоро папа с работы придет. Иди.
- Ага... Ага... - обрадовалась Аня и крепко зажала в ладони мелочь, зная, что ее нельзя класть в рваные карманы.
- Смотри! - крикнула вслед мать, - По пути не обгрызи хлеб, как ты любишь! Чтобы целый принесла!
О рассказе подружки Аня быстро забыла. Какая радость - ее отправили в магазин! Магазин находился не в их лагерном поселке, а около железнодорожного вокзала. Все, кто выходили за пределы поселка, говорили: 'Иду в город'. И теперь она одна почти бежала по тропинке, через огромное картофельное поле, по грязи, между проталин, не замечая холодной и грязной жижи, затекающей в рваные резиновые сапоги - к городу, в город! В большой магазин!
Там, в этом прекрасном пятиэтажном доме из кирпича и в других домах города жило очень много людей. Но это были совсем другие люди - не в телогрейках, как в их поселке, а в пальто и шубах. Не в валенках или кирзовых сапогах, а в ботинках и модных сапожках на шпильках. Мама называла этих людей шишками и очень не любила их.
Вот эти шишки, вдруг подумала Аня, могут голые лежать в кровати и делать такие гадости. Ведь мама часто говорила, что эти шишки от богатства чокаются и сами уже не знают что хотят в жизни. Наверное, Таньке кто-то рассказал, что вытворяют у себя дома эти шишки, а она взяла и приписала это своим родителям от обиды на то, что у них появилась малышка. Но родители Таньки - честные люди, в отличие от этих городских, которые, как рассказывала мама, все живут не честно, в шикарных квартирах с горячей водой, все лучшее имеют по блату, пьют кофе и коньяк и презирают простых рабочих.
Опять грустно стало Ане. Раньше она часто заглядывалась на этих городских людей и мечтала стать такой же - нарядной, чистой, жить в кирпичном доме, есть из красивой фарфоровой посуды, а не из железных мисок, как у них дома. Она никогда не рассказывала родителям об этих робких мечтах - ей было стыдно признаться, что она мечтает быть такой же, как эти плохие люди. Как-то она сказала родителям, что хочет стать директором зоопарка. Они засмеялись - в их городе нет зоопарка. И заметили еще: ишь куда метит - в шишки. Тогда она решила, что станет укротителем тигров - там все честно. Там опасно, а
шишки туда, где страшно, работать не идут - они же хитрые, как говорит папа, карьеристы и бюрократы. Поэтому она не свяжется с этими шишками, которые жрут все, что хотят и потом делают разврат.
За хлебом была огромная очередь. Аня очень любила стоять в очереди. Она начиналась от входа в магазин и тянулась по залу до хлебо-булочного отдела. Пока очередь двигалась к хлебному прилавку, можно было вдоволь насмотреться на ассортимент кондитерского отдела. Аня плотно утыкалась лицом в стеклянную выпуклую витрину и, двигаясь вместе с очередью вдоль нее, рассматривала конфеты. Она ничего не видела и не слышала в эти минуты. Только конфеты. Одни конфеты. Она любовалась ими. И наслаждалась одним только видом недоступных ей лакомств.
Фантики от таких конфет у нее в коллекции уже были. Она часто нюхала их, пытаясь уловить запах шоколада и ей порой казалось, что она чувствует его. Большинство фантиков она собрала тут - рядом с магазином. Шишки часто покупали конфеты, Аня это видела. Фантики они кидали на асфальт и Аня быстро подбирала их. Больше всего она любила запах фантиков конфет 'Белочка'. Она знала, что внутри этих конфет есть крохотные кусочки орехов. И на фантике была нарисована белка, а в ее лапках круглый орешек. Ане казалось, что фантик пахнет не только шоколадом, но и этими орешками. Она смутно помнила вкус этих конфет - как-то раз родители покупали сто граммов 'Белочки' на Новый год. Но это было давно, когда она училась еще в первом классе. А конфеты 'Кара-Кум'! Аня так и не поняла, что там за стекляшки такие вкусные в шоколаде. Они хрустели на зубах, а потом таяли во рту. И оставался вкус шоколада.
Как-то раз в жизни Ане посчастливилось попробовать конфеты 'Мишка косолапый' и 'Красная шапочка'. Их прислал в посылке дедушка. Дедушка был богатый, красный командир и жил в таком же доме, как и шишки, только далеко на юге и на берегу моря. Но дедушка умер. У Ани даже фантиков не осталось от тех конфет. А в этом северном городе таких конфет не продавали. Ей было очень обидно, что она не может похвастаться Таньке, что ела такие конфеты, которые даже шишки тут не могут себе купить. А кто поверит тому, что твой дедушка огромный шишка, если у тебя в доказательство нет фантиков от конфет, которые он прислал незадолго до своей смерти?
Сколько же сортов конфет за этим стеклом? Глаза разбегаются. Аня любовалась каждым сортом отдельно. Эти в голубом фантике с птичкой - с белой начинкой. Другие - с розовой. Третьи - с зеленоватой. А вот эти - 'Красный мак' - какие? Поверх горки конфет, уложенных в красивую стеклянную вазочку, всегда лежала разрезанная конфетка, чтобы покупатели видели начинку, а 'Красный мак' почему-то разрезать забыли. Какая это конфета? Что в ней? Может, она красная внутри? Или, как дедушкины конфеты, с тонкими пластиночками вафель? А может, еще и с орешками?
Аня прищурила глаза, фантики расплылись, засияли в свете лампы. Дома, она уже знала это, будут вечером есть они, как всегда, отварную картошку и ненавистные соленые грибы, политые постным маслом. У них, как и у всех в поселке, основная еда - квашеная капуста, трясущийся в миске холодец, грибы, которые мама с папой заготавливали на всю зиму и вечная картошка. Редко-редко макароны с тушенкой или жаренный хек - вот это вкусно. А в магазине совсем другая еда. Мяса, сыров и колбас Ане не очень и хотелось. На дорогие баночки кофе она и не заглядывалась, не представляя вкуса напитка. А вот конфеты - красота! Скорей бы вырасти большой, пойти работать и купить себе много-много конфет. Всех сортов. Сесть за красивый круглый стол с белой скатертью, поставить на него настоящие чайные чашки - с голубыми васильками и золотистыми колосками на боку. Сесть не на табуретку, а на стул со спинкой, как у шишек, и медленно пить чай с конфетами. Сначала 'Кара-Кум'... Нет - 'Белочку'! А потом 'Буревестник'. Нет, сначала 'Красный мак', потом 'Белочку'. И много-много... И никогда больше не видеть этих подушечек, которые мама покупает в день получки папы. Хоть подушечки и с повидлом внутри, но они не шоколадные, очень твердые и Аня уже несколько раз ломала молочные зубы, когда ела эти конфеты.
Нет - никаких подушечек! Когда она вырастет, она будет жить в шоколадном мире. И конфеты с самыми красивыми фантиками будут постоянно лежать в вазочке на столе. А потом, в конце каждого своего чаепития, она будет брать в руки большую шоколадку 'Аленка'... Развернет обертку шоколадки, посмотрит на нее и не съест. Просто так, для красоты развернет. Для полного счастья. Пусть серебряная фольга блестит и переливается от света красивой хрустальной люстры, похожей на ту огромную, что висела в Доме пионеров в Новый год. Дома у них, как и у всех рабочих людей, простая лампочка висит. Мама как-то делала из цветной бумаги абажур, но он чуть не загорелся. Мог сгореть весь барак. Сколько их уже рядом сгорело. Даже с маленькими детьми. Поэтому в шоколадном будущем обязательно должна быть настоящая люстра. Как раз через двадцать лет обещали полностью построить коммунизм, все станут жить богато и в каждом доме люстры будут освещать прекрасную жизнь советских людей. Вот здорово-то будет!
Только на обратном пути, отгрызая от буханки хлеба хрустящую корочку, Аня снова вспомнила о разговоре с Танькой. И вдруг ей стало просто смешно. Ну и напридумывала же она. Вот дура! Да не бывает такого. Ну как вообще может быть ребеночек от того, что родители голые лежат в кровати. Мать с отцом тоже вместе спят в своей комнате, не голые, конечно, но вместе же. И никаких детей чего-то не заводится. И уж точно мама не станет заниматься развратом, иначе бы бозенька ее давно бы за такое наказал.
А папа? Все же говорят, что он святой человек. Он в лагерях сидел при Сталине. Ни за что сидел. Вредные подружки спрашивали иногда, почему ее такой грамотный папа работает грузчиком, а не начальником, и она объясняла - сидел. И всегда добавляла с гордостью, подчеркивая - политический. После этого девчонки уже не ехидничали, а завидовали - надо же какой у тебя папа герой, как революционер.
Давно-давно сидел отец в страшной зоне за Полярным Кругом, почти двадцать лет назад, а все еще был сильно худой. С молодости остался он беззубым - после лагерной цинги. Но даже беззубого все жители поселка очень уважали ее отца и приходили с нему за советами, узнать о законах и о том, как отстоять свои права, если шишки поступают несправедливо, послушать его рассказы о том, что передавали ночью по радио 'Голос Америки'. В их комнате в бараке каждый вечер собиралось много людей. Родители Ани самые первые в поселке купили в рассрочку дорогой-предорогой телевизор, когда некоторые еще и не знали, что есть такая штука - телевизор. Взяли лучший: с большим экраном и с красивым названием 'Чайка'. Не только соседи по бараку, но и жители других бараков ходили к ним смотреть кино и родители всех пускали. Табуреток на всех не хватало, люди складывали свои телогрейки на полу и садились на них. Хоть и был отец рабочим, но все знали, что грамотный он человек, много читает, выписывает газеты и журналы и после телевизионных передач может объяснить, что там говорят о политике и будет ли война с Китаем и Америкой.
Он даже стихи пишет. Сам! Аня читала его стихи о лагере. И всем подружкам давала тайком читать его стихи. На самом деле - святой. Такие стихи! Даже плакать хочется. И станет он после всего этого вот так позориться и в кровати с мамой что-то гадкое делать? Да нет же, конечно! А Танька - дура просто! Она вообще не нормальная какая-то. То-то с ней никто и не дружит. Да и какая это дружба у них? Никакой! Одна болтовня. Просто они из одного поселка. А все другие ученики их класса живут в городе. Вот и дружба получилась - идти из школы вместе домой. И вообще с этой Танькой дружить не надо. Раз она такие гадости говорит, то нельзя с ней связываться. Надо подальше держаться от нее.

Подальше держаться от Таньки получилось очень просто. Осенью в пятый класс Аня пошла в другую школу и в другом городе. А вскоре родители получили квартиру в крупнопанельном доме. Нет, они не стали шишками. Им просто повезло - старый дом, в котором им дали комнату, попал под снос.
Теперь Аня каждый день мылась в ванной, а мать не топила печку, а готовила на газовой плите. Кухня была крохотной, но мать была очень счастлива - у нее был свой уголок, где она могла уединиться с подругами и поболтать с ними, не оглядываясь на вечно читающего папу. И года не прошло с той барачной жизни, а мама уже вслух мечтала жить примерно так, как живут противные шишки и карьеристы - выкинуть старый кухонный стол из досок, вечно покрытый газетой, и купить новый, белый и клеенку на него - с цветочками. И такой же белый шкафчик к столу. В свою комнату она мечтала купить диван, потому что сетка их старой железной кровати совсем прогнулась и они с папой проваливаются чуть-ли не до пола. Ане обещали деревянную кровать, но через несколько лет, потому что скоро придется брать в кредит диван и надо будет сильно экономить. Но пока они выплачивают кредит за зимние пальто, поэтому и диван тоже пока только мечта.
Да еще и занавесок ни в одной комнате нет. 'Живем как в аквариуме' - сокрушалась мама и с укором смотрела на отца, который упросил купить ему этажерку для книг. Эти книги он купил еще тогда, когда Ани не было на свете - сразу после лагерей. Раньше они хранились в чемодане под кроватью. А теперь как новенькие стояли на полках этажерки и Аня часто брала их в руки, но не читала - ничего она не поняла в книге Твардовского 'За далью даль'. Отцу сказала, что прочитала стихи, но на самом деле не осилила она эту поэму до конца. Зато подружкам показывала библиотеку отца - вот какие древние книги, 1956 года выпуска, 1957 года. Нас тогда еще и не было! Тютчев! Фет! Беранже! Такое в школе не проходят. А вот папа - простой советский рабочий - это читает и даже наизусть помнит. Вот какой особенный папа, хоть и не шишка.
Прошлым родителей Аня всегда гордилась. Страшные времена были. Мама теперь на кухне только и вспоминает свою довоенную Польшу и радуется настоящему: 'Я в детстве на соломе спала. Пол у нас был земляной. На мельницу к панам ходили муку молоть, через лес. Страшно! Я тогда, в семь лет своих, и мечтать не могла, что буду вот так - как истинная королева! - по деревянному полу ходить, в ванной мыться горячей водой! А какое постельное белье у меня! Белое! Накрахмаленное! Аж скрипит! И чище чем у шишек! Хоть и бедные мы, но я лучшее белье в магазине покупаю. И это все мне советская власть дала! Польские паны нас в нищете держали, мать моя копейки получала, голодали... Эх, не дожила она до времени, когда советская власть Польшу освободила... Тоже теперь нежилась бы на белом белье. А я! Какая я счастливая, какая я счастливая - я в СССР живу! И видит Бог - как же я благодарна советской власти за эту жизнь...'
Аня очень хорошо понимала маму и радовалась за нее. Она тоже была теперь очень счастливая - далеко и в прошлом остались лагерный поселок, вши, шок от рассказа подружки, ненавидевшей свою сестренку, невольное вранье в тот весенний день и витрина кондитерского отдела. Она больше не собирала фантики, о рассказе Таньки не вспоминала, вши прошли сами собой, а в большое окно ее собственной комнаты каждый день ярко светило солнце, отчего прежние робкие мечты превращались в твердую уверенность - так будет. Не кара, не наказание, а всеобщее счастье - всем и всегда. В школе им говорили то же самое - все будет прекрасно. Хорошо преподавали историю и учительница объясняла из урока в урок - какое счастье им выпало родиться и жить именно в СССР, а не в крепостной России или во время войны с фашистами. Ане было страшно думать о том, как раньше жили. Ни лампочек у людей не было, ни свободы. Рабство. Угнетение. Только буржуи издевались над народом. А война какая страшная была. Мама до сих пор плачет, вспоминая оккупацию. И по радио до сих пор передают имена людей, которые ищут друг друга. Мама всегда слушает эту передачу. У нее во время войны пропали все. Она маленькая была, не угнали ее в Германию на работу. Повезло.
А теперь люди взяли и построили социализм. А это же лучшее, что можно придумать - все так говорят, и мама, и папа, и в школе учителя и пионервожатая. Мало того, что социализм создали, так еще и советский человек первым в космос полетел. Когда Аня была совсем маленькой, она об этом по радио слышала, а потом - это вообще чудо! - телевизор появился и показали настоящего, живого Юрия Гагарина. Мама просто заплакала, увидев первого космонавта. Аня сдержала слезы, но в душе ее творилось такое, словно это она сама побывала на орбите и она победительница.
Точно так же у нее захватывало дух еще тогда, когда показывали по телевизору Ленина. Она научилась различать документальные кадры и игру артистов. Когда показывали хронику, Аня всегда звала из кухни маму: 'Мама! Мама! Посмотри! Ленина показывают!' И мама бежала к телевизору, бросив все дела, и смотрела завороженно, а потом говорила который раз:
И твой дедушка его живым видел...
Аня знает давно, что ее дедушка вступил в партию коммунистов еще раньше, чем Леонид Брежнев, который сейчас командует страной. А еще она знает о том, что когда папа был маленький, он на Тушинском аэродроме стоял на трибуне рядом со Сталиным и Ворошиловым. Но он на них не очень смотрел - его самолеты интересовали. Дедушка часто брал с собой папу на такие праздники. Только Аня не хвастает подружкам о том, что ее папа был на трибуне рядом со Сталиным. Да и папа вспоминать не хочет - какой он был этот Сталин. В кино посмотришь, кажется и не страшный на вид человек. А вспоминать о нем почему-то никто не хочет. Даже в школе ничего не рассказывают.
Бывает порой, папа что-то говорит недовольно о каком-то сталинизме, плохих коммунистах и каких-то еще бюрократах, но Аня не очень понимает его и спокойно верит в то удивительное будущее, о котором написано в учебнике истории и рассказывает учительница. Она, как и мама обожает Советский Союз, и может по-настоящему заплакать, когда по телевизору показывают угнетенных рабочих капиталистических стран. В такие минуты ей стыдно даже мечтать о конфетах в красивых вазочках и шоколадке 'Аленка'.
Как можно об этом? Папа такие мечты называет мещанством. Поэтому все чаще и чаще она мечтает скорее вырасти, стать комсомолкой, приносить обществу пользу и помогать маме с папой строить этот прекрасный коммунизм. Желательно во всем мире. Чтобы всем-всем было хорошо и не страшно. И тогда можно будет убрать все границы на земле и путешествовать в дебри Амазонки и в Африку, самой себе отлавливать тигров и львов, а потом укрощать их. Или еще лучше, ездить в экспедиции в дальние страны и изучать животных. Стать ученой, профессором, и работать в Академии наук. Когда-то папа мечтал быть биологом. В детстве он ходил в зоологический кружок московского зоопарка. Если бы не война. Если бы не лагеря. А теперь папа простой рабочий. Он иногда покупает книги по биологии и читает их. Удивляется - сколько нового в науке открыто, сколько достижений. Мама не очень любит, когда папа покупает книги. Очень они дорогие.
Вот недавно он еле выпросил у нее последние деньги на огромную книгу. Автор какой-то не советский - Вилли. Поэтому и книга стоила дорого. Книга называется просто - 'Биология'. Аня удивлялась про себя: ну какая там, у буржуев, может быть биология, если в этих странах - ведь телевизор не может врать! - постоянно забастовки, войны и люди живут в страшных трущобах? Папа говорит, что в этой книге обо всем - и о растениях, и о животных, и строение человека описано, и как жизнь на земле зародилась, и о достижениях генетики, которую Сталин когда-то запрещал в Советском Союзе. Папа показывал Ане словарь иностранных слов, изданный в 1947 году, там было написано, что генетика реакционное буржуазное учение и ругали какого-то Менделя. Что такое реакционное, Аня не знала, но понимала, что это очень плохим считалось тогда. А теперь, оказывается, это наука, ее можно изучать и за это не посадят. Словарь иностранных слов ей очень нравился, там были объяснения всяких непонятных слов. А еще были слова 'проституция' и 'педерастия'. Когда родителей не было дома, Аня не раз показывала подружкам их старую книгу, тыкая пальцем в знакомые слова и объясняя, что никакие это не маты, а научные понятия, только иностранные. Девчонки сильно охали: 'Надо же, не матюги... Ну, надо же... '. Вот смеху-то.
Аня полистала новую книгу. Сложно. Рисунки клеток такие запутанные и непонятные, что и смотреть не хочется, формул много, таблиц, а картинок мало. Нет, лучше пойти телевизор посмотреть или с котенком поиграться. А книжку папа пусть читает. Да легче у него все спросить, чем самой читать - он здорово умеет рассказывать. Да и много ли ей для школы надо - они пока еще только ботанику проходят. А цветы Аня отлично знает. Папа научил. Он даже по латыни их названия знает и в лесу всегда показывает ей разные растения и рассказывает о них. Вот и хватит пока. По ботанике у Ани пятерка за год будет точно. Тем более она отлично рисует все эти пестики и тычинки.
Новая книжка вскоре все же очень пригодилась - с нее можно было срисовать строение цветка. Не так, как в школьном учебнике, а подробнее, да еще и щегольнуть научной терминологией. Ни у кого в доме нет такой книжки. Перерисовать к себе в тетрадь, да еще и тушью обвести рисунок - вот красота будет! Аня вязла книгу и стала искать нужную страницу. И вдруг увидела картинку в разделе 'Размножение человека'. 'Зародыш' - прочитала она.
Картинка и текст к ней были очень сложными. Множество непонятных слов, циклы, фазы, деление клеток, а потом вдруг ручки и ножки появляются у зародыша, пуповина какая-то. И нигде ни слова про пластилин. Ну да, она уже знает, что детей рожают, как котят или щенков, что растут они в животике у мамы. Но тут вообще ничего не понятно. Как они в живот пропадают? Не написано. Только вспомнился вдруг рассказ Таньки. И опять стало жарко. Аня захлопнула книгу - вдруг мама или папа зайдут в комнату и увидят, что она читает такое.
Несколько дней она вспоминала рассказ подружки, белую вербу, слово 'разврат', ворон, орущих над помойкой и серые бараки. А может, не врала Танька? Может, и вправду маме с папой тоже пришлось заниматься этим развратом, чтобы у них была дочка? Но как? Как от разврата получается зародыш? Как от того, что мама с папой развратничали и делали такие гадости друг-другу, вдруг начинают расти клетки, ручки, ножки, голова? Само по себе ведь ничего не бывает. Это же надо делать. А как? И разве им потом не стыдно сидеть вместе за столом и обедать?
Осмелела Аня. Почувствовала себя вдруг взрослой и прямо спросила отца:
- Папа, а как делают детей?
Ого! Как он растерялся. Как смутилась мама. Как они переглянулись. А как папа заикаться начал! Вот это да! Таким испуганным она еще не разу своего отца не видела.
- Ну... Ну... Это... Понимаешь... - промямлил он, и вдруг вскочил с прогнутой железной кровати, снял с полки книгу 'Биология' и раскрыл на той самой странице, где были нарисованы зародыши: - Вот, почитай сама. Ты взрослая... - и обратился к маме, словно оправдываясь: - Ну чего уж? Демократия так демократия...
- Я читала... Ничего не понятно. Как зародыш попадает в живот?
Папа перевернул на одну страницу назад:
- Вот тут написано - коитус. Иди к себе, читай... - улыбнулся он.
Как же она пропустила эту самую важную страницу? Ничего себе картиночки! Ане снова стало жарко. В книге были крупные рисунки органов размножения человека - и мужчины, и женщины. Смотреть на них было стыдно, но Аня все равно смотрела и добросовестно пыталась понять - что к чему. Фу, как все подробно. Зачем такое в книжках рисовать? Позор какой. И такие книжки еще и в магазинах продают! Все равно ничего не понятно про этот коитус. Такие слова и выговорить невозможно, не то, чтобы понять вообще.
Читала, старательно читала Аня, да научные термины мешали ей представить то, о чем Танька говорила просто и не хорошими словами. Только вопросов прибавилось и никакой ясности. Но коль папа дал эту книгу почитать, то значит об этом можно смело поговорить с ним, как о поэме 'За далью даль'. Чего бояться? Теперь она не врет, а проявляет чисто научный интерес, как будущий биолог. Аня заложила палец между страниц книги и вернулась в комнату родителей.
- Я прочитала.
Отец улыбнулся.
- Вот и хорошо... - с облегчением сказал отец.
- Ну, я поняла, что коитус - это когда делают детей.
- Ну да, акт... Половой акт, - робко сказал папа и снова улыбнулся.
Аня еще больше осмелела. Еще бы. Значит она совсем взрослая, коль папа с ней так откровенно разговаривает и употребляет такие серьезные и смелые слова. Ну теперь она прямо по тексту задаст ему много-много вопросов и все станет ясно.
- Ага... Это-то мне понятно. И про клетки ясно... И что сперматозоиды заносятся в матку. Тоже понятно. Но, вот это слово... - Аня открыла заложенную страницу и прочитала вслух: - Эр... Эрекция... Папа, что такое - эрекция?
- Ну, ты даешь... - охнул папа.
- А я тоже не знаю это слово, - вдруг сказала мама. - Что такое рекция? - искренне спросила она, исказив слово, которое слышала впервые.
- Да ну вас, бабы! Пошли пить чай! - вскрикнул отец и убежал из комнаты.
За чаем на кухне о теме размножения человека не вспоминали. Маму больше волновало другое - из-за того, что купили эту дорогую книжку, до получки не дожить, продукты кончаются, завтра еще на хлеб хватит, а потом придется брать в долг у соседей.

05.12.2010.






 
Антифашизм и толерантность STOP NAZISM! Спасти адвоката Трепашкина Rambler's Top100 Молодежное Правозащитное
    Движение Фонд 'Общественный Вердикт' Права человека в России МyЛьТиMеDиЙньIй 
АнТиФaШи3м Подпольный молодёжный полумесячник Институт коллективное действие

Сервис предоставлен Национальной информационной службой inoСМИ.Ru © 2001