Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
ЧАЕПИТИЕ С ДОНОМ АМИНАДО
 
Нет ничего проще, как поставить на плиту две сковороды и напечь стопку блинов. Всегда найдется в доме какая-то кроха варенья или сметаны. Сытно и вкусно. И не надо возиться с мясом, плакать над луком, а потом убеждать сына в том, что там не сало, а просто у мяса цвет такой. Блины же все едят с удовольствием. Хотя допускаю, что для ужина, может, эта пища и тяжела, но так сложилось в нашей семье, что блины мы едим по вечерам, и наши застолья с чаем и блинами традиционно превращаются в посиделки.
Стол в нашей девятиметровой кухне стоит посередине, и мы усаживаемся вокруг сразу после того, как последний блинчик, повертевшись на сковороде, ложится сверху, первым на стопу себе подобных. На столе уже расставлены чашки, по розеткам разложено варенье. Дети сидят, дрыгая ногами. Собака наша, беспородная кроха, подобранная много лет назад на улице, и названная нами очень просто - Бродяга, тоже всячески выказывает свое нетерпение, виляя хвостом и посматривая на меня.
Я ставлю блюдо с блинами в центр стола, и три детских руки одновременно тянутся к нему. Отпрыски мои растаскивают блины по тарелкам, начинают есть их и чуть ли не хором произносят, откусив первый кусочек:
- Вку-у-сно!
Дальше... Молчание. Я улыбаюсь и тоже кладу в свою тарелочку один блинчик. Друг человека ложится под стол. Он прекрасно знает, что его время еще не настало - вот когда дети объедятся, тогда и ему достанутся не самые худшие остатки вечерней трапезы.
Итак: под столом у нас собака, слева от меня - старшая дочь Вера, ей шестнадцать лет, через два месяца она уже не будет школьницей. Слева сидит четырнадцатилетняя милашка Оля, забияка и шкодница. У нее есть кличка - Фигаро. Прямо передо мной - наш мужчина. Ему шесть лет. Зовут его Васютка, Василий, Васька, Василек, Тёркин, Базилио и Крокодил. Он учится в настоящем первом классе, а семь лет ему исполнится только в мае.
Всё... Дети наелись. Из-под стола выскакивает наш умный песик, оглядывает всех, выбирает, по признакам, которые знает только он, самого сытого, поднимается на задние лапки и получает свою порцию.
Через несколько минут, и я начинаю видеть, что мои дети сыты: глаза их мутнеют, они уже с тоской смотрят на свои тарелки и тоска их, явно, оттого, что надо доесть начатый блин. Но есть им не хочется даже глазами.
Молчание и протокольная часть ужина окончены, слабое чавкание Базилио прекращается и начинаются... посиделки. Встать из-за стола, я верю, у детей сил нет.
Васютка смотрит на меня жалобными глазками и нараспев, виновато произносит:
- Можно я не съем этот блинчик? - "этот блинчик" уже лохмотьями висит в его жирных с вареньем пальцах. Василий смотрит на своего друга и спасителя, стоящего перед ним на задних лапках.
Я понимаю страдания своего сына и соглашаюсь с ним. Если бы дело касалось мяса, я была бы строже.
Девицы мои не спрашивают, можно ли им не доедать... Олька откидывается на стуле и начинает что-либо вспоминать.
- А помните как я упала с катамарана в открытое море?
Василий наш, замечу сразу - он поет в хоре мальчиков, моментально взвизгивает. Голосок!
- Как, в открытое?!
Мы, дамы, мгновенно затыкаем уши, дабы уберечь свои барабанные перепонки, и одновременно говорим, умоляем, просим и приказываем.
Я:
- Вася! - громко. - На октаву ниже! Нет! На две!
Оля:
- Вася! - кричит. - Тише! Ну, сколько тебе говорить надо?!
Вера спокойно:
- Заткнись.
Мы убираем руки от ушей. В воздухе звенит. Василек молчит. Он запивает свою фразу чаем. Потом начинает:
- Мам, - он пытается говорить грубым голосом, но у него ничего не получается. Сын кашляет и снова делает пробу. - Мам... - О! Уже лучше. Он понял, что у него получилось, и радостно, звонко, скороговоркой задает свой вопрос снова, надеясь, что в данную минуту он говорит голосом генерала Лебедя. - Мам! А как Оля упала в море?
Мы с Олей хохочем. Василий и сам, наконец, услышал себя и осекся. Вера не желает терпеть и снова повторяет:
- Вася! Да заткнись, же ты, пожалуйста!
- Вера... - я недовольно смотрю на дочь и не продолжаю фразу.
- Оля! - снова пищит Василек. - А почему ты мой чай-то пьешь?!
Ольга сразу же запрокидывает голову назад, прикладывает к лицу ладони и начинает громко:
- Васятка! Прости меня, дуру грешную! Как сейчас помню! Варя помирает! Иван Израэлевич в соседней комнате, роялем придавленный. А вы кричите, сиську просите! О-о-о!
Смеются все. Кажется, даже под столом. Еще свежи воспоминания о фильме "Ширли-мырли". Олька, конечно, нахваталась фразочек из этой комедии и теперь цитирует их взахлеб, к месту и не к месту.
Василий, посмеявшись, не отстает, но обращается ко мне:
- Мама, скажи ей, пусть она чай сама нальет...
Я начинаю дразнить бедного ребенка:
- Васятка, да прости ты ее, дуру грешную... - и строже: - Оля, налей ему чаю.
Оля наливает малышу и снова садится за стол. Видимо, блины не разморили ее до конца, она прислушивается к вечерней капели за окном и снова цитирует:
- "Начинается весенняя пора... Начинают оживляться доктора..."
Василек перебивает сестру своим возгласом:
- Мама! А давай, ты нам про Колю Сыроежкина прочитаешь! - и убегает в комнату.
Через минуту он появляется с толстенным томом Дона Аминадо "Наша маленькая жизнь" и, подавая мне сей фолиант (благо он в жироотталкивающей суперобложке!), просит своим нежнейшим голосочком:
- Про Колю Сыроежкина... Как он в тетрадке все записывал...
Я открываю нужную страницу, она заложена, и читаю:
- "Почему папа никогда не штопает мамины чулки? Почему ангелы не летают на аэропланах? Чем режут правду? А как могут все большевики висеть на одном волоске?" - я выбираю из вопросов Коли Сыроежкина только те, которые могут быть понятны моим детям.
Услышав слово "большевики" моя шкодница спохватывается, явно вспомнив что-то, и начинает смеяться:
- Ой! Мне такой сон приснился! Умора! - она не может говорить, заливаясь смехом, но, едва успокоившись, продолжает. - Мне такой сон приснился... Ха-ха-ха...
- Ну! - начинает сердиться Вера, она в нашей семье самая серьезная и строгая.
- В общем, пришел к нам в гости Ельцин... - Оля опять не может сдержать смех, но мы терпеливо ждем, чудачка уже заинтриговала нас.
- Ну, в общем, я не помню, как именно он пришел, но вижу, что дверь в туалет открыта, на унитазе постелена доска и мама сидит с Ельциным на этом унитазе и разговаривает о политике. А мне так стыдно, что они в туалете сидят на этом горшке, и я все бегаю и зову их выйти, мол, я чай налила и стол накрыла, а они спорят и меня совсем не замечают.
- А потом? - сразу спрашивает маленький Крокодильчик.
- А потом меня мама разбудила. - Ольга вскидывает голову и громче обычного говорит, передразнивая меня: - Оля, вставай, в школу пора!
- А мне!... А мне, знаете что приснилось?! - снова кричит Василек, мы повторяем свои просьбы, касающиеся децибел его крика, он замолкает и в паузу встревает Оля.
- Знаем! А Вере седня Илья снился... Она во сне, так ему говорит: "Илья! Илья!" - сестричка явно начинает хамить, напоминая Вере о ее первой, и пока единственной, прошлогодней несостоявшейся любви.
Вера реагирует как фехтовальщица:
- Оля! А тебя спросили?! И не снился он мне никогда!
Я косо поглядываю на Олю, пытаясь глазами показать ей просьбу: молчи. Оля понимает меня и деликатно переводит разговор на другую тему:
- Ну, давай, еще Аминадо читай!
- Стихи! - кричит Вася.
Я снова открываю книгу и читаю:
Был месяц май, и птицы пели,
И за ночь выпала роса...
И так пронзительно синели,
Сияли счастьем небеса...
Дети тихо слушают, даже Василек понимает важность сего момента.
- Да... - задумчиво произносит Вера, после окончания чтения - Любовь - это что-то... А ты вот так любила? - дочь обращается ко мне.- Была у тебя первая любовь?
Олька тут же, язва такая, отвечает за меня:
- Нет! У мамы была сразу вторая...
Веруша строго смотрит на несерьезную девчонку и та сразу замолкает, понимая, что слово дали мне. Я начинаю попытку высказать свою точку зрения на любовь:
- Первая любовь, она и должна быть такой, какая была у тебя...
- А где он сейчас? - перебивает Оля.
- Откуда я знаю? - небрежно говорю я и продолжаю более мягко и задумчиво. - О! Когда это было? Я еще в седьмом классе училась. Мы переписывались.
- А как его звали? - спросила Вера.
- Паша Канаховский. Он был маленький такой, на голову ниже меня, но я его любила! Потом мы уехали, и много лет я переписывалась с ним. А потом мы приглашали даже друг друга на наши свадьбы... Он мне до сих пор иногда снится... Детство, Смоленск, сады цветущие...
- А почему вы не поженились?
- Нет! - восклицаю я. - Самое неразумное - это пытаться создать семью с тем, кого ты любил в детстве и учился с ним в школе. Вот я папу твоего знала еще с девятого класса. Друг и все. По инерции замуж выходить нельзя. Надо испытать страсть, обезуметь, понять, что ты без этого человека - ничто, пять раз расстаться с ним навсегда, десять раз проклясть день первой встречи, а потом нестись к нему, не считая ни часов, ни километров...
Ольга, как всегда, дополняет:
- Ни денег... - это она намекает на мой бурный, почти десятилетний, роман с папой Василия.
- Даже так,- соглашаюсь я.
- Да уж-ж-ж... - непонятным тоном произносит Олька и пристает к братику. - Вась, а Вась, ты любишь своего папу?
- Люблю! - с улыбкой произносит голубоглазое чудо и жалобно продолжает. - Только я его совсем не помню, какой он. Только по голосу его знаю, когда он по телефону говорит...
Вера вдруг вспоминает:
- Вася, а ты помнишь как ты папу собакой по телефону обозвал?
Мы начинаем смеяться. Васютка нараспев произносит, спокойно соглашаясь:
- Да...
Это было два года назад. Мы, а вернее я, похвастались папе, что посещаем гимназию для крошек. Я взахлеб хвастала: "Вася учится петь, рисовать и еще он учит английский язык..." Когда Васютке дали трубку для беседы с отцом, тот, естественно, попросил сына сказать что-нибудь на английском. Василек закричал тогда гордо и самозабвенно:
- Hullo, dog!
Этот эпизод мы часто вспоминаем теперь, когда речь заходит об отце Василька. Олька опять прицепилась к брату, как всегда из желания подразнить его и выудить из него очередную нелепую фразу, над которой потом можно было бы долго смеяться. Очередная ее попытка была просто великолепна:
- Да ну... - пропела она. - Он усатый...
Василий, видимо желая раз и навсегда отмести все сомнения относительно его любви к отцу, сказал нежно, но уверенно:
- Пусть усатый. Я его буду любить, даже если он будет бородатый, лохматый и рогатый...
Стулья запрыгали под дамскими тремя четвертями нашего семейства, Ольга, конечно, вслух повторила, сверхгромко хохоча:
- Ха-ха-ха... Рогатый... Умру! Ха-ха-ха... Рогатый...
Малыш тоже засмеялся, но не так уверенно, как мы. Видимо, в этот момент он попытался представить: чьи рога можно мысленно пририсовать к голове усатого папы, но четкого изображения у него не получалось.
Насмеявшись вдоволь, я, уже серьезно, замечаю:
- Правильно, Вася. За внешность вообще не любят. Внешность - это вторично.
Тут и Вера не сдержалась:
- Да! - усмехнулась по-доброму. - Лишь бы человек хороший попался...
- А папа хороший! - слегка взвинтился наш сыночек.
Оля, уже почти серьезно, спрашивает:
- А ты, вот, ты, за что ты любишь своего папу? - тут явно не до шуток. Девица просто умудрилась прочитать мои мысли. - Он тебя даже с днем рождения не поздравляет никогда. А ты любишь его.
Ребенок растерялся, а Оля еще раз добила его:
- Ну? За что?
Кроха пытается что-то изобрести на ходу, но в его памяти нет ничего, кроме образа красивого усатого папы со старой фотографии и его простого голоса, изредка прилетающего к нему по радиоволнам за полторы тысячи километров.
- Он хороший! - громко и настойчиво отвечает Василий.
Оля поняла, что настаивать на ответе не стоит и, покопавшись в мозгах, вдруг заявляет, довольно бодро:
- Мама! А я про тебя акростих написала! Сейчас принесу! - Олька вскочила, уронила чашку, чай полился на пол. Она быстро схватила тряпку из раковины и вытерла пол.
Мы с Верой хором:
- А потом этой тряпкой будешь стол вытирать...
Но Оля уже ничего не слышит. В ее комнате тоже что-то падает и разбивается, стучат дверцы тумбочек и шкафчиков, шорох бумаги сменяется дробью прыгающих бусинок. Глобус катится от окна к двери. Взвизгнул наш песик, зачем-то увязавшийся за ней. Наконец, все стихло и появилась наша Фигаро с блокнотом в руках. Встав посреди кухни, позади Веры, она начала:
- Акростих! Посвящается моей маме!
Моешь и стираешь,
Алгебру решаешь.
Моцарта играешь,
Ельцина ругаешь.
Ложки моешь, драишь.
Ель нам наряжаешь.
На концерты ходишь.
Если успеваешь.
Я, конечно, в восторге. Приятно все же получить такой подарок от дочери. Искренне я говорю ей:
- Спасибо, Оля. Молодец... - больше я не нахожу слов.
Оля не останавливается:
- А еще - политическое! - она читает такое, что не подлежит опубликованию.
Все смеются. Я тоже, но делаю ей замечание:
- Обзывать президентов нельзя, Оля. Ты можешь сколько хочешь критиковать и его, и правительство, но оскорблять их нельзя.
- А если я его не люблю?! - пытается она отстоять свое право свободно мыслить.
- Не люби, - соглашаюсь я. - Но чти уголовный кодекс. - Это я произношу, уже смеясь и подняв указательный палец кверху.
Вера присоединяется к сестре:
- А что? Если он такой и есть? Что, и правду сказать нельзя? Вон, мы раньше каждый год на юг ездили, а теперь... Крым теперь не наш!
- Ну... - я задумываюсь, не зная, как отвечать. Потом спохватываюсь. - Причем тут он? Произошли перемены в стране и перемены естественные, не зависящие ни от кого. Все закономерно. Так и должно было случиться. Пройдет время, появится кто-то новый с какой-то бредовой, или пусть даже хорошей идеей, и опять все пойдет по кругу. История повторяется. Вспомни! Даже Дон Аминадо в двадцатых годах написал! - я быстро начинаю листать книгу, нахожу поразившие меня строки и читаю их крайне вдохновенно:
Потом... О, Господи, Ты только вездесущ
И волен надо всем преображеньем!
Но, чую, вновь от беловежских пущ
Пойдет начало с прежним продолженьем.
И вкруг оси опишет новый круг
История, бездарная, как бублик.
И вновь на линии Вапнярка-Кременчуг
Возникнет до семнадцати республик...
- Вот тебе и вся история... - продолжаю я отдышавшись. - Ничто не ново, включая и беловежскую пущу... Ты же сейчас тоже изучаешь историю и должна знать, ну хотя бы заметить, что времена тирании и деспотизма, всегда сменялись демократией, чуть ли не революционной анархией, а потом снова наступали дни смуты, приходил какой-то сильный дядя и брал все в свои руки. Это неизбежно. Мы оказались сейчас именно на таком переломном этапе истории...
У Ольки, наверно, иссякли стихи собственного производства и она задумчиво сказала:
- Умом Россию не понять...
Василек все понимает по-своему. Он тоже хочет участвовать в политической беседе:
- Я бы был президентом... - Оля сразу подпрыгнула, заранее заулыбалась. - Я бы... Я бы купил себе флейту...
Мы притихли. Красивая мечта. Смеяться не хочется. Оля встала и налила чай, достала варенье из холодильника и разложила его всем. Васютка сразу забыл о президенстве и начал чавкать над своей розеткой.
Я смотрю на свое семейство и улыбаюсь. Посиделки только начались, а мы о многом уже поговорили. Я не знаю, о чем мы будем говорить в этот вечер. Может быть, после этого перерыва на чай я должна буду рассказать для Веры какую-нибудь историю о своей любви, а потом мы переключимся на политику. Снова вернемся к любви и страстям, поразмышляем о том, как бы скорее окончить войну в Чечне, помечтаем о лете и загородных поездках, о будущем нашей выпускницы, опять коснемся любви, пофыркаем на всех, кто хочет стать президентом свободной России. Куда выплывем мы в непредсказуемом течении наших разговоров - неизвестно. Знаю только одно: будет и смешно и грустно, и дети мои порой будут выдавать такие перлы своей философии...
В нашей семье я - и мама, и папа одновременно. Как мама - пеку блины и говорю красивые слова о любви. Как папа - беснуюсь у телевизора, если опять какой-то путч или война. В роли мамы я нередко психую и кричу, обижаюсь и ухожу стирать. Ну, а если я папа, то беру у соседки дрель и устраиваю в доме такой шум! Почти такой же, когда Олька пытается остаться на второй год. Когда я отец семейства, я мудра и справедлива, снисходительна и дипломатична и дети мои спокойны. Любимая фраза мамы этих трех созданий: "Не доводите меня!" Тогда Олька сразу бежит мыть посуду, а Вера начинает спорить и доказывать мне, что никто никого не доводит. Тогда я повторяю свою фразу более сурово.
Василек никогда не участвует в бабских разборках. Как только начинается дамский галдеж, он берет в руки энциклопедию, садится на пол у дивана и начинает читать. Он смотрит только карты разных стран и потом рассказывает мне о морях, проливах и полезных ископаемых. Год назад к его увлечению добавилось еще изучение планет Солнечной системы. Печатными буквами - он тогда еще в школу не ходил - малыш написал себе целый конспект: список планет и их спутников. Благодаря сыну я узнала, что у Марса есть спутник Фобос. Больше ничего не запомнила.
Чай почти допит, минута лирики окончилась. Вера неожиданно ласково, с умилением глядя на любимого братика, спрашивает его:
- А кем ты хочешь стать?
Василий рад - к нему обратились с серьезным вопросом.
- Я?.. Композитором... Потом... Этим... Путешественником... Потом... А! И художником! Львов буду рисовать!
Вера начинает воспитательную беседу:
- Как же ты станешь композитором, если ты не умеешь играть на пианино?
Василек почти хнычет:
- А у меня не получается...
- Ты ленишься, Вася! - строго замечает Вера и не останавливается на этом. - Тебе сколько раз повторяют: пальчики круглые должны быть! А ты! Мама, он вообще играть не хочет. Он приходит в кабинет и сразу делается тупым. А Мария на него орет...
- И он еще больше тупеет... - вставляю я, пытаясь защитить свое чадо.
Крик Васи опять бьет по ушам:
- Да, Вера, конечно, ты большая, вот и умеешь играть, а я ма-а-а-леньки-и-и-й... - дитя почти плачет.
- Научишься, - успокаиваю я. - Правда, Вера? - я ей подмигиваю. - Ты же красиво играешь дома. Мне нравится...
Не успеваю я договорить, Васютка вскакивает и, убегая из кухни, кричит:
- Мама! Вера! Оля! Послушайте, какую музыку я сочинил!
Из зала уже слышны звуки: сначала - громкий стук открывающейся крышки пианино, а потом - знаменитое в нашей семье сочинение. Правда, оно всегда немного не похоже на то же самое, но сыгранное вчера. Но Васютка всегда играет свое. Сейчас, мы знаем это, малыш наш ангельски-прекрасен. Ручки его бегают по клавишам, и крохотный мальчик выдает миру тот набор звуков, который кажется ему очень красивым. И не беда, что сочиняет он каждый день по-новому, и выдает свои мелодии за одну и ту же, ноты которой он пока не в состоянии записать. При этом в свои сочинения никогда не вставляет фрагментов тех мелодий, которые должен уметь играть по программе. Видимо, руки его, и мозг, жаждущий самостоятельности и свободы, находят величайшее наслаждение в том, что они не знают сами, какая клавиша будет нажата через секунду и какой неожиданный и добрый узор звуков сплетется из этой игры, называемой педагогами бренчанием.
А я люблю, когда мой сын бренчит на пианино. Милый малыш перед тем, как играть всегда (повторю - всегда) говорит мне:
- Я сыграю грустную. Ладно?
И играет грустные мелодии, порой даже закрывая глаза и качая головой.
Вера же все делает по науке. Строка за строкой она учила мою самую любимую сонату Бетховена. Когда она сумела наиграть первую часть, я от восторга почти прорыдалась.. Теперь равнодушно слушаю ее хорошую игру.
Василий исполнил свой опус, вернулся к нам, сам налил себе третью чашку чая. Мы его, конечно, похвалили.
Вера переживает за брата. Похоже, что ей очень хочется иметь дома вундеркинда. Порой она пытается претворять свою мечту в жизнь так рьяно, что я искренне негодую. Тогда я требую, чтобы она отстала от ребенка и даю материнский совет: если ей так не терпится воспитывать детей, то пусть быстрее заводит своих и делает из них, что хочет.
Сейчас Вера - опять какая-то искра любви к малышу вспыхнула в ней - ласково сказала:
- Ничего, Васютка, я научу тебя играть "К Элизе". И когда приедет твой папа, ты ему так сыграешь!
Василек заулыбался, потом вздрогнул, явно испугавшись, что его именно сейчас начнут учить играть эту сонату. Увидев, что Вера потащила из блюда в тарелку очередной блин, он быстро успокоился и заговорил:
- Мам, классно я играл, да?
Я еще раз повторяю свои похвалы. Василек сияет.
Оля, оказавшаяся вне центра событий, в это время листает все тот же том Аминадо. Вдруг она начинает хохотать, и мы сразу раскрываем рты, зная, что она сейчас нам что-то прочтет. Слушаем.
- Класс! "Что же надо для того, чтобы попасть в Америку? Прежде всего надо, чтобы в другом месте вам жилось плохо. Раз вам живется плохо, то это уже хорошо..."
- Оля в Америку хочет... - хмыкает Вера и с хитрецой спрашивает: - А ты знаешь, что надо для того, чтобы попасть в Америку?
- Что?! - вскрикивает доверчивая девчонка.
- Нормальные мозги, - как победитель заявляет старшая.
- Ну, что ты, Клава! - ехидно ответила Олька.
- Ой!.. Клава! - Вера обиделась.
Я прерываю начало классической перепалки сестер:
- Ну, девки, вам бы только ругаться. Вот, сидите тут уже час... Лишь бы поболтать... Уроки сделали?
Все трое хором говорят:
- Да.
- Тогда книги почитайте... - не отстаю я.
- Я уже читала... - говорит Вера.
Мое возмущение если не праведно, то искренне:
- Читала! Сколько минут?
Так и хочется рассказать, что я, да в их возрасте... Но я молчу. Мало ли, какая я была в их возрасте. Мне больше делать нечего было, вот и читала. Но тут ловлю себя на мысли, что моим тоже делать нечего и львиную долю их свободного времени отнимает телевизор, который я давно обещаю разбить. Я вслух начинаю упреки, слава Богу, не приводя в пример себя и то, какой я была в их возрасте:
- У вас нет никаких увлечений. Оля. Вера. Ну, чему вы посвящаете свое время? Фортепиано, это так, для общего развития. А мечты! Мечты какие у вас?! - безумно хочется увидеть в них огонек страсти, но пока ничего не вижу и огорчаюсь еще больше.
- Мам, но не все же такие, чтоб с детства знать, кем станут...
- А что же ты тогда к Васе пристаешь и спрашиваешь его почти каждый день, кем он будет? Человеком он будет! - я явно лезу не туда и начинаю противоречить себе, и Ольга сразу это замечает.
- И мы будем человеками... Мы ищем... Прости меня, дуру грешную! Как сейчас помню... - Ольга опять повторяет сцену из фильма и смешит нас.
Вере начатый разговор явно интересен и она сама возвращается к нему:
- Наше поколение все такое... Вы все были тогда такие духовные. А мы - дети нового времени... Мы и не должны быть такими, как вы...
Я перебиваю дочь. Кажется, она сказала уже достаточно много и мне просто не терпится уточнить некоторые моменты:
- Тогда... Это когда тогда?! - я слегка возмущена. - Кстати, наше поколение, да и поколение твоего дедушки - это поколения алкоголиков. Не знаю точно, как сейчас, но тогда все просто спивались... А ты - духовное... Я не делю людей на касты и сословия, но тем не менее все общество можно условно разбить на определенные группы людей. Если грубо, применяя твою классификацию - на духовных, хотя так не говорят, и на... Я не знаю какое слово подобрать... Нельзя называть людей бездушными. У любого человека, будь он трижды плох и отвратителен в своих поступках, есть душа. О! Можно измерять количество души в человеке. За ноль возьмем бездушие неживого объекта и примем за правило не называть живых бездушными... А потом, по восходящей: тщедушный, малодушный, духовный и человек большой души... Думаю, лучше быть бездушным, а это значит - мертвым, чем человеком, у которого очень мало души... Так вот, в обществе живут рядом всякие, и микродушные и макродушные... И говорить так, что в те времена жили люди только одного типа - неправильно... У тебя сложилось мнение, что наше поколение такое хорошее, только потому, что ты из моего поколения знаешь людей примерно одного уровня, одной группы... Ты совсем не знаешь жизни бродяг и нищих, и не дай Бог тебе узнать ее. Так же ты не представляешь жизни элиты. Я не огорчаюсь по этому поводу... И твои ровесники тоже все разные. Одни - целеустремленные и талантливые. Есть просто средние, можно сказать самые нормальные люди, и самые неопасные для общества. Другие - наркоманы и преступники... А ты должна в этом обществе выбрать свою нишу и жить в ней...
- Но я уже, с рождения, в той же нише, что и ты... - легко решает Вера свою проблему.
- Э, нет, дорогая... Пока - да... Но когда ты отпочкуешься от семьи... Куда ты стремишься? Да о той же профессии речь... Ты как будешь выбирать себе профессию? Тебе нужны деньги или образ жизни?
Вера задумывается на минуту и отвечает вполне уверенно:
- Образ жизни.
- Вот! Вот оно! - радуюсь я. - Так уже сегодня ты должна начать тот образ жизни, который выбрала. Начать его в мечтах. Да! Вот Фигаро мечтает! Она уверенна, что будет поэтессой. - Я поворачиваюсь к Оле и говорю ей: - Хотя стихов почти не читает... - и снова обращаюсь к старшей дочери: - А твоей мечты я не вижу. Чем ты увлечена? Телевизором! К чему ты стремишься в свободное время? К телевизору! Перед чем ты стоишь почти весь вечер на коленях? Перед телевизором!
- А я лежу перед телевизором... - гордо говорит Васютка.
Я не уменьшаю оборотов:
- Жажда жизни... Да, в человеке должна быть жажда жизни...
- Как это? Я хочу жить... - не понимает Оля.
- Просто! Вот у Васютки есть жажда жизни. Ему интересно все. Он одновременно хочет быть и композитором, и ученым, и даже трактористом!
- Да! - Василий желает дополнить список своих увлечений и говорит новость. - Я еще корабли изучил...
Я улыбаюсь и спрашиваю:
- А какой корабль был у Петра Первого? - мне мыслится, что дитя должно сказать мне название любимого фрегата царя, но я не уточняю своего вопроса и меня понимают по-своему.
Ольга отвечает за братика:
- Деревянный!
- О боже!.. - охаю я и смеюсь.
Вася сообщает, громко и торжественно:
- У Петра Первого был ботик Петра Первого!
Ольге смешно. Я же серьезно объясняю Васютке, что ботик - это не фрегат, а фрегат имел название "Ингерманланд". Не останавливаясь на морской тематике, я возвращаюсь к прерванной мысли о жажде жизни:
- Васе всего шесть лет! Вы же... - я смотрю направо - на Олю, затем налево - на Веру. - Вы ничем не увлечены...
Я допекла Веру и она раздраженно, несколько звонко, заявляет:
- Вася! Ох! Можно подумать, что я в шесть лет только тем и занималась, что сидела в туалете и кричала: "Занято!"...
Взрыв смеха. Оля разбрызгивает весь чай. Бродяга просыпается под столом и оглядывает нашу компанию, не понимая, отчего мы, наевшись блинов, не свалились, как он под стол, а продолжаем совершенно бессмысленный разговор. Бессмысленный потому, что за последний час никто не произносил его звучного имени, а значит - разговор ни о чем, и лучше бы все они спали и не хохотали.
Вера подвела черту под последней темой, которую можно назвать так: "Занудные речи мамы о духовности и мечтах":
- Ну, не все же такие умные, как ты...
- Ну, что ты, Клава... - вредничаю я, одолжив взаймы у Ольки ее фразочку.
Василий вдруг предлагает:
- Давайте, в рифмы поиграем! Чур, я первый!
Я морщусь, мне уже надоела эта игра. Но дети уже начали ее без меня. Слышу:
- Слон. - Это задала Оля.
Вася кричит первый:
- ОМОН!
Я открываю Аминадо и читаю выборочно стихи, слушая при этом и детей. Меня дергают:
- Мама! А ты?
Я пытаюсь придумать такое слово, на которое почти невозможно найти рифму, надеясь, что таким образом спасу себя от приставаний. Кажется, нашла:
- Протуберанцы.
Оля шепотом, догадавшись, что это слово как-то связано с астрономией, спрашивает у Васи:
- Что такое протуберанцы?
Василек кричит:
- Это у Солнца, ну такие, эти огни большие! Ну! По краям Солнца! - и тихо произносит в раздумье, надеясь найти рифму. - Протуберанцы... анцы... мансы... О! Романсы!
- И африканцы! - прибавляет Оля.- Теперь я! Акция!
Я снова листаю Аминадо и тихо радуюсь: дети долго ищут рифму, а значит, не пристают ко мне. Рано обрадовалась. Ничего не изобретя, они обращаются ко мне и я - было же сказано накануне, что не все такие умные как я - вынуждена по этой причине думать. А думать лень, но приходится. Вспоминаю анекдот о Степане Разине и произношу про себя: "Неудобно-то как... Ой! Как неудобно! Перед куллективом неудобно..."
Вера спасает меня:
- Нашла! Фракция!
- А что такое фракция? - спрашивает Василий, почему-то не у меня, а у Оли, видимо помня, что за ней должок - он же объяснил ей, что такое протуберанцы.
Оля молчит, слегка мычит, что-то вспоминая, а потом неуверенно начинает объяснение, которого я жду с большим интересом:
- Это когда, ну эти... Ну, депутаты по шайкам расходятся...
Я смеюсь:
- Шайкам?..
- Ну, компаниям...- уточняет она и уже возмущенно: - А как?! Я не знаю... По телеку говорили, что они даже дерутся... Морды друг другу бьют...
- И все это называется демократия... - вставляет Вера.
Ольга, она всегда спорит с сестрой, тут же злится:
- Никакая это не демократия! Опять ты, Вера! Вечно встрянет! Это... Ну, как сказать? Это... - Ольга задумалась.
Тут не удержалась я:
- Это, Вера, борьба за демократию...
- Ну, мама! Не мешай! - возмущается Оля. - Я сама! Это компании у них там такие. Они думают о стране, но каждый по-своему... Одни хотят все, как в Америке сделать, а те не дают...
Я опять не выдерживаю, мой ребенок явно запутался, надо навести ее на верную мысль. И пошутить, конечно, хочется. Что я и делаю:
- Кто - те? Наверно, те, кого в Америку не пустили?
- Ну, опять ты, мама! Просто им так партия велела - ругать Америку... Тогда все будут думать, что они сильно любят Россию... Нет... Вот они и говорят, что в Америке плохо. Там, эти - как их? - всякие видики дурацкие, только секс и наркомания. А в нашей стране этого пока нет...
- Привет! Ну, ты даешь... - мне уже смешно. - У нас нет наркоманов?! Да они были всегда! - о сексе я молчу.
- Но в ваше время не было... - все еще свято веря в исключительную духовность нашего поколения, говорит Вера.
- Вера, что за постановка вопроса? Ваше время, наше время... Время непрерывно, в конце концов. Оно всегда одно и то же... Только мы другие... Можно еще с натягом сказать, что времена другие... Но наше время и ваше время... Не понимаю...
- Но ведь так говорят, что сейчас новое время...
- Да, а через минуту станет еще новей...
Оля прекращает наш спор:
- Да не время! Просто раньше этих, которые были главными, в стране было меньше... Кто там? Ну, царь один и все... А теперь и Ельцин, и Зюганов, и Жириновский... И все главные...
Ну, как тут не съязвить? Конечно, я цинично уточняю:
- И всем кусать хоцеца...
Вера смеется:
- Это вам все еще кусать хоцеца...
- Точно! - восклицаю я. - Нашему поколению! Мы, братцы, вам не ширли-мырли... Мы коммунизм строили... Правда что-то сорвалось...
- А идея была хорошая... - произносит Оля мои слова, сказанные на прежних посиделках, повторяя и мою, конечно же, ироничную интонацию. Но вдруг серьезно заявляет: - А что? И вправду идея была хорошая. Все бы было бесплатно. Идешь в магазин, берешь ящик шоколада, и ешь сколько хочешь. Хотя, мне кажется, из магазинов все бы своровали...
Я смеюсь:
- Возмутительная женская логика! Зачем воровать, если, по их идее, все можно взять бесплатно?
- Да... - доходит до Оли. - Но тогда все должны были бы стать такими хорошими...
- Вот! Вот поэтому и оказалось все бредовой идеей! Потому что всех хотели сделать очень хорошими...
Оля понимает мою мысль и говорит искренне:
- Нет. Хорошей быть просто не интересно. Скучно. Знаешь, как иногда хочется побеситься, пошутить, да даже пошкодничать, учителям что-нибудь подстроить...
Вера улыбается:
- Вот и построй с такими коммунизм... Люди все века мечтали о таком мире, ну... о золотом веке... А такие как Оля...
- Что, Оля?! - не дает договорить Фигаро. - Опять я виновата?! Что из-за меня, что-ли, не получился этот твой коммунизм в нашей стране? Да?! Можно подумать, что ты идеал, на пятерки учишься а, значит, - гений и хорошая! Не обязательно! Двоечники тоже бывают гениями! А отличники все - зануды и тупые! Такие все, что ты! А потом у вас от ума бзики начинаются...
Я подхватываю и выдаю:
- И они свершают Великую Октябрьскую революцию...
Оля сразу радостно подхватывает:
- Во! Во! Мам, а помнишь, как я одна-единственная в классе отказалась в октябрята вступать? А Верка тогда в пионеры пошла. Маршировала! - сестрица дразнит Веру, но та реагирует спокойно.
- Ну и что? Да, пошла! А вы, малолетки, вы... Вы!.. Вы нигилисты какие-то... Как этот кретин Базаров. Он ко всем плохо относился. И к старшим всем, и к маме своей... Его такая женщина любила! А он... Все ему плохо было... Все не так, все неправильно! Один он умный! Надо не выпендриваться, а жить. Есть же какие-то правила жизни, которые люди давно придумали. И надо жизнь просто хорошей делать... И главное - любовь... А ты, Оля, значит, маму совсем не любишь, если так плохо учишься...
Оля не соглашается с сестрой и кричит:
- Люблю! Да я за маму кому хочешь по черепу двину! Хоть президенту Америки! Я люблю маму! - решив, что она уже доказала свое, Фигаро продолжает слегка виновато и тихо. - Только я непослушная...
- И я люблю маму, - наконец, и Вася смог что-то понять в нашей беседе. - Она блинчики вкусные печет и меня никогда не ругает, только вас.
Вера машет рукой на Василия и продолжает свою речь:
- Вот Оля говорит, что все отличники плохие. Ну, ты подумай, Оля, что ты говоришь?! Тебе просто завидно. Я не злюсь на тебя, но представь, если бы ты была отличницей... А? И о тебе бы так говорили...
- Я?! Отличницей?! Ты что? С ума сошла?! Да никогда!
Мы с Верой смеемся. Олю не переубедить, кажется она всю свою школьную жизнь тратит невероятное количество энергии только на то, чтобы случайно не получить пятерку.
- Ну, Оля! - вскрикивает Вера. - Дай договорить!..
Оля поднимает руку вверх и цитирует на память Аминадо, это она выучила мгновенно:
Если Коля Сыроежкин
Не лягушка, не слизняк,
Если в Коле сердце Коли
Сыроежкина живет,
То на все семнадцать правил
Он возьмет - и наплюет!..
- Ну и плюй! - сердится Вера. - И будешь ты черт-те кем! А жизнь надо прожить так...
- Как?! - вскрикиваю я, услышав начало знаменитой цитаты, висевшей в моем классе над доской.
- Как? Просто! Хорошо надо жить. Любить... - это произносится мило и мечтательно. - Чтобы тебя любили... А главное, надо наверно прожить так, чтобы потом, перед смертью не каяться, что ты кому-то сделал в жизни плохо или горе какое-то принес... Чтоб никто не радовался, что ты в гробу, а все плакали...
- Так и умирать нельзя! - Оля кричит это, и вполне искренне. - А то получается, что ты всю жизнь жил-жил честно, всех любил, а под конец вдруг принес всем горе - взял и помер. Чего уж там, уже все равно...
Вера улыбается:
- А, значит, можно с детства и начинать? Ладно, Оля, ты никогда не дашь мне слово сказать. Мама, ну разве я не права? Вот о чем она думает?
Я спокойно отвечаю своей мудрой дочери:
- Конечно, я не против того, чтобы Оля училась чуть-чуть получше... Но... Все, что вы делаете в своей жизни - все делаете для себя. Учитесь - для себя, не учитесь - тоже для себя. Хорошие вы или плохие - все для вас. Она, - я киваю на Олю, - пока не поняла этого. Тоже для себя. Но я верю - Оля спохватится не тогда, когда будет поздно, а когда поймет, что детство кончилось... Ничего страшного, если переживет пару трагедий... Даже прекрасно будет для ее скорейшего умственного созревания...
Оля неожиданно смущается и начинает вслух каяться:
- Да... Я, вот, хочу быть хорошей... Я и не хвастаюсь тем, что плохо учусь... А потом вдруг иногда так все равно делается и на горку хочется... - ей быстро надоедает серьезная речь и она, - о Боже! - третий раз повторяет: - Прости меня, дуру грешную! Как сейчас помню...
- Оля! - обрывает ее сестра. - Надоело!
Василий - ему невероятно скучно - прерывает спор, сообщая новость:
- А по телевизору передали, что завтра будет тепло и, значит, начнется настоящая теплая весна. Вот! И будет солнышко светить. Будет так весело! Будут птички петь!
Оля берет в руки книгу, открывает заложенную страницу, на которой ее любимое стихотворение "Весенний ералаш". Первую часть его она уже прочла нам в начале нашего чаепития и сразу начинает со второй. Васютка хлопает в ладоши, услышав любимые строки Аминадо, кажущиеся ему смешными и забавными:
С подоконника шестого этажа
Смотрит ласковая кошка на чижа,
А из пятого на кошку фокстерьер,
Направляет свой собачий глазомер,
И у каждого, по смыслу бытия,
Психология имеется своя...
Вера встает, тихо уходит в зал и уже слышно как она наигрывает "Первую утрату" Шумана. У Васютки сонные глазки, но он до конца слушает стихотворение о весне и видно, что он мечтает о чем-то своем - ярком и солнечном.
11.07.96.
 
Антифашизм и толерантность STOP NAZISM! Спасти адвоката Трепашкина Rambler's Top100 Молодежное Правозащитное
    Движение Фонд 'Общественный Вердикт' Права человека в России МyЛьТиMеDиЙньIй 
АнТиФaШи3м Подпольный молодёжный полумесячник Институт коллективное действие

Сервис предоставлен Национальной информационной службой inoСМИ.Ru © 2001