Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
 
ГУЛЯЕМ, БРАТВА!

Вот и сбылась мечта солдат - мчатся они на полной скорости по селу. Мелькают вдоль дороги готического вида пирамидальные тополя, дотлевают некоторые дома, лают собаки у калиток, черные клубы дыма пенятся на месте бензоколонки и острый запах его забивает нос. Крышу кирпичной школы срезало под самое горлышко, стоят неподвижно старики около своих домов - руки у груди, в тусклых глазах абсолютное равнодушие - и смотрят на победителей.
- Гуляем, братва! На мародерку, вперед! - кинул клич Колпак.
Он знает куда должны они первыми добраться на своей БМП - в центр села, туда, где раньше на площади проводили первомайские демонстрации, а по вечерам работал клуб с библиотекой и танцплощадкой под одной крышей. По соседству - здание сельского совета. В нем работали по давно отработанной во всех республиках Союза схеме: главным, председателем, вернее, назначали своего - чеченца в Чечено-Ингушетии, узбека - в Узбекистане, а заместителем непременно ставили русского. Так осуществлялась дружба народов. Русский давал дельные советы отсталым жителям национальных окраин империи. Эти советы принимали безоговорочно. В том числе и председатель, который по табелю о рангах - большое начальство и власть.
Но самое главное на этом культурно-политическом пятачке любого населенного пункта теперь не здание власти разбежавшейся - в горы или Москву, неважно, - а поселковый магазин. Солдат, первыми (спасибо опыту Колпака) врывавшихся в придавленное артиллерией село, интересовала теперь только эта цель. Пошарить по уцелевшим домам они еще успеют. А в магазине запросто может быть столько всего, что не в мозгах что-то начнет вращаться от переполняющих эмоций, а сама башка, как юла-волчок, какую папа дарил в детстве, закрутится на штыречке шеи, быстро-быстро, и непременно произнесет свое долгое и протяжное 'У-у-у-у'.
Страха напороться на засаду почти не было. Беженцы долго упрашивали не бомбить село, орали, плакали и клялись, что отродясь не было у них боевиков, мол, проехали они вчера на двух машинах мимо, не останавливаясь даже. И хоть верить, конечно, на этой земле нельзя никому, в том числе и своим русским, которые были в толпе беженцев, но быстро поняли солдаты, подойдя к селению, что бабы и старики говорили им правду, и, действительно, засады и боя тут не будет - никаких укрепсооружений нет, ни одного выстрела не прозвучало, даже снайпера для острастки не оставили на каком-нибудь чердаке. А значит: 'Гулять будем!'.
Савельеву совсем не нравилось шефство Колпака, но отвязаться от него он не мог. Вот и теперь, не спрыгнешь же с машины, заявив, что не нужна тебе эта водка, хоть и не в ней вообще дело. Захват магазина он про себя называл обыкновенным грабежом средь бела дня. Но ведь опять прозвучит слово 'какаешь' или того хуже: 'Выбирай, сучонок!'. А может, он, Сергей, и впрямь немного ненормальный, коль на войне пытается пользоваться понятиями совесть и честь?
Почему-то другие салаги быстро из мальчишек, вчерашних выпускников школ и ПТУ, превратились в бравых солдат, которым и травки курнуть ничего не стоит, и чифир чуть ли не любимый с детства напиток, и девушки чеченские для них, как зеленый сигнал светофора - вперед! Некоторым даже нравится тут. Вчера только один парень деревенский, откуда-то из глубин республики Коми, окая сказал: 'Классно тут. Я до армии дальше райцентра нигде и не был, и страну нашу не видел. Тайга сплошная. Вот и вся жизнь. У нас электричества уже два года нету, даже телек не смотрел. А тут класс!'.
Кличка у него была самая длинная в роте - Кытче Мунам. Тоже, как и Кидала, сам он эту кличку себе спровоцировал. Солдат был по национальности коми. Многие впервые узнали, что есть на Севере такой народ. Ну и стали спрашивать у парня, а как, мол, по-вашему, по-комяцки, будет мама, хлеб, вода. А парень отвечал. Ну, и смешной язык у них оказался. Мед - ма. Хлеб - нянь. А хлеб с медом, значит, - манянь. И это же слово 'манянь' у них - ругательство страшное. У нас, говорят: 'Пошел в пи...!', а у них то же самое: 'Пошел в манянь!'. Ерунда какая-то.
Кытче Мунам имел фамилию самую обыкновенную - Логинов. И хоть окал он уморительно смешно, но и русский язык знал хорошо. Только в бою он почему-то его забывал, переходил на свой родной, и когда кто-то из своих неосторожно или слишком смело лез вперед, или боевики выдавливали из леса и переворачивали вверх дном окопы, парень нервно и злобно кричал: 'Кытчо мунны?!'. Оказалось, что он спрашивал: 'Куда идешь?!'. У них, у этих коми, наверное не было слова 'прешь'.
Так вот, этот Логинов, хоть и тихоня и совсем уж деревенский, а к войне привык быстро. Стрелял хорошо и все мечтал перейти к снайперам. Он там, в своей тайге огромной, с предками на охоту ходить начал с класса, эдак, первого, если не раньше. Хвастался все, что у себя по волкам стрелял - за шкуры до перестройки много денег давали - и кокнул их не один десяток. А тут вот тоже по волкам бьет, но только с глазами человеческими. Но в глаза боевиков он не заглядывал. Стрелял во время атак, как все, и кричал по-своему: 'Кытчо мунны?! Кытчо? Кытчо?'.
Часто ругал себя Савельев, понимая, что поведение свое надо как-то корректировать в духе эпохи, иначе оно может стать, в конце концов, причиной многих его бед армейских. Желая избежать их, подчинялся воле большинства - стрелять, так стрелять, грабить, так грабить, пить, так пить. Только, вот, не мог он со всеми смеяться над похабными историями о женщинах, которые рассказывал Колпак.
К его хвастливым и циничным байкам Сергей относился с презрением, не веря тому, что женщины могут быть настолько ничтожными, какими изображал их этот знаток. Поклонник поэзии Лермонтова, помнивший почти все стихи поэта наизусть, никогда не позволял себе даже мысленно цитировать 'Юнкерских поэм', названных им похабными частушками. Эти шалости Лермонтова никак не повлияли на его девственное восприятие женщины, как существа чуть ли не инопланетного, о котором он ни в коем случае не посмел бы сочинить ни одной пошлой строки. Просто не было никогда у Савельева девушки, он еще и влюбиться-то даже ни разу не успел, хоть и запомнилась ему надолго одна абитуриентка Оля, черноглазая и очень веселая девчонка, которая учится сейчас на филфаке Петербургского университета и вряд ли вспоминает робкого провинциального паренька, надумавшего умереть от чифира.
Вынужденно общаясь с Колпаком, Сергей постоянно жил с ощущением опасности, исходившей не только из укрытий боевиков, когда порой сутками приходилось лежать в окопах и вяло перестреливаться с теми, кто выкрикивает им: 'Белые свиньи!', но и живущей совсем поблизости, плечо к плечу. И хоть оснований бояться своего же русского у него не было, и назвать контрактника врагом Сергей не мог, но в лейтмотиве подсознания главную партию играл барабан, напоминающий о том, что с одинаковым старанием надо избегать пуль и Колпака. Но как уйти от этих опасностей солдат не знал.
Это банный лист можно смахнуть полотенцем и все - никаких печалей. А от Колпака отвязаться совсем невозможно. А он в последнее время явно себе дружка вместо Заряжая подыскивать стал. Но, видимо, решил начать от нуля - воспитать себе подобного. Заряжай был парень строптивый, и хоть были они не разлей вода, но и ругались часто, и морды друг другу били не раз. Савельев понимал, что выбран он контрактником не из-за прихоти какой-то случайной, а с расчетом - заведомо знал Колпак, что сочинитель стихов драться с ним не будет, маму отсюда звать не станет, комдиву не пожалуется из-за робости своей, а будет инстинктивно, из чувства самосохранения, подчиняться воле человека сильного, наделенного почему-то особой властью.
Не только из хвастовства, а явно и ради приручения салаги, рассказал ему Колпак во время артобстрела, что короткой очередью в спину прикокнул он под шумок в бою одного стукача. Тот за несколько дней до этого умудрился как-то добежать до корпункта, в глубокий тыл, и показать свою задницу объективу кинокамеры. Колпак хохотал, рассказывая это, и не раз повторил:
- А мне ничего не будет! Все заметано, братаны! А этот ублюдок, бля, пусть знает теперь, как яйцами против меня трясти!
Сергей тут даже усмехнулся неожиданно для себя, но вслух не сказал о причине своей усмешки: странная логика Колпака показалась ему до смешного абсурдной - как же убитый им салага узнает теперь, что нельзя перечить власти, не тобой назначенной, если, вон, даже избранная принародно на другой день после голосования первым делом заявляет электорату о том, какой же все-таки отсталый и неперестроившийся они народ, коль в большинстве своем проголосовали не за тех, кого надо было избирать в Думу. И хоть в правдивость истории Колпака Савельев не очень верил, зная даже, что солдат, о котором тот рассказывал, и впрямь убит, но понимал и другое - что убить друга в бою можно из той же обоймы, что и врага.
Магазин стоял целехонький и ни одной воронки рядом с ним не было.
- Молодцы артиллеристы! - крикнул Колпак и, заглянув в люк машины, попросил водителя: - Ломик дай. Идиоты замок повесили.
- Да ты очередью... - лениво ответил водила, но лом подал.
Когда вошли в небольшое чистенькое помещение магазинчика, Колпак сразу же всех остановил. Он грозно закричал, резко разворачиваясь к своим:
- Стоять, бля! Ничего не бить! Ничего, блин, не ломать! Сначала - на склад и быстро все оттуда, на хуй, грузим! Витрины доберете потом! - он угрожающе поводил стволом автомата, направляя его на солдат, делая вид, что вот-вот нажмет на собачку, и потом уже спокойнее объяснил: - Все в бээмпэшку, а там будем считать и делить поровну. Это, бляха, наше добро! Вот и думайте, едрена мать!
Под нервные крики Колпака 'Быстрее, бля, быстрее!' Савельев и несколько солдат его взвода таскали какие-то мешки, коробки и ящики из магазина к боевой машине и казалось, что этим беготне и погрузочным работам не будет конца. Но тут вдруг на дороге показалось несколько боевых машин и бронетранспортеров, солдаты на ходу спрыгивали с брони и сразу неслись в магазин. Но такого Колпака среди них не нашлось.
Толкаясь у витрин и широко раздвигая локти, они начали хватать все подряд. Пачки, мешочки, коробки, банки и бутылки летели в разные стороны, падали, катились, бились и скоро на полу стало столько съестных продуктов, сколько их полевая кухня расходует за трое суток похода. Рис, как снег, скрипел под ногами, конфеты леденцы отскакивали из-под подошв, как арбузные косточки из губ, лилось красное вино, похожее на кровь, и на лужицы и ручейки его плавно приземлялась пудра белой муки, а маринованные огурчики болгарского производства превращались в зеленые лепешки. Шуршали пакеты, звенели маленькие баночки с пряностями, тяжело, как фугасные бомбы, падали с самой верхней полки двухлитровые пластиковые бутылки с фантой и взрывались на полу, обдавая стены и солдат оранжево-огненными брызгами напитка. Колпак ничего не сказал вновь прибывшим. Он и на этот раз поступил мудро - со склада они взяли в десять раз больше того, что успели нахватать эти опоздавшие на пир команды.
- Отбой! - крикнул своим контрактник и швырнул в стекло окна, заслоненного с улицы ставнями, банку кабачковой икры.
Теперь, сидя на броне, все курили хорошие сигареты с фильтром и каждая альвеола их легких отзывалась на табачный дым и никотин огромной благодарностью, нашептывая артериям слова, которые те должны были донести до мозгов: 'Как это хорошо быть победителем. Как хорошо побеждать!'.
Следующим делом Колпака были частные дома. Понимая, что на той окраине села, откуда они пришли, уже давно орудуют отставшие от них группы, Колпак дал указание ехать вперед. Но оказалось, что и тут уже были свои. С машины хорошо было видно длинную улицу, упирающуюся в склон горы, похожей на перевернутый котелок. У многих домов уже стояли машины пехоты и танки, солдаты расхаживали по домам и дворам, били уцелевшие окна, выволакивали из сараев мелкую живность, тащили из домов вещи и продукты. Хозяева некоторых жилищ стояли рядом, молча смотрели на победителей, прекрасно понимая главный закон войны - не высовывайся. Некоторые сами открывали двери своих домов и сараев, но и это не спасало их имущество и скотину - после того как солдаты забирали то, что им приглянулось, они долгой круговой автоматной очередью расстреливали мебель и окна, а уходя забрасывали в разоренные комнаты гранаты.
Талант Колпака находить в любом селении самое лучшее и здесь проявился на славу. Он приказал свернуть с центральной улицы, заставил водилу долго петлять между домов, подниматься в гору, нырять в низины, объезжать воронки и неразорвавшиеся снаряды. За ними прицепилось еще несколько машин, водилы которых знали об удачливости Колпака, и образовавшаяся таким образом колонна вскоре оказалась далеко впереди, на другом конце огромного селения.
Но у одного из крайних домов им пришлось остановиться. На перекресток вдруг выбежал совсем древний старик, все сразу увидели его немощность и стали махать руками, мол, сойди с дороги, но никто не заметил в руках деда обрез. Старец неожиданно резко вскинул его и выстрелил. Тут же взвыл Кухаренко и схватился за живот. А через секунду, сраженный несколькими автоматными очередями, упал лицом на серую щебенку и чеченец, успев зачем-то прижать свою папаху к голове. Колпак первым соскочил с брони, подбежал к деду, перевернул его на спину и в упор дал еще одну очередь. Он долго стрелял в одну точку на груди старика, до тех пор, пока в не кончились патроны. Контрактник стоял над трупом, наклонив от живота вниз автомат, и казалось издали, что не стреляет он, а справляет малую нужду, освобождая стонущий мочевой пузырь и наслаждаясь этим долгожданным облегчением.
Кухаренко орал, катаясь на земле, а Савельев пытался успокоить друга, приговаривая, что вот уже несут аптечку, и рана у него несерьезная. Когда парню действительно вкололи промедол и оторвали его руки от живота, все увидели, что пуля пришлась прямо в пупок солдата.
- Едрена вошь! - разозлился Колпак, увидев, что салага ранен тяжело. - Теперь его тащить до лагеря? Такой куш срывается! - посмотрев на притихшего Кухаренко, контрактник вдруг обратился к Сергею: - Пощупай его, жив он или нет?
- Жив, - сразу ответил Савельев, приподнимая руку солдата: - Пульс есть...
- Хрен с ним: Ладно: Берите его. Скажете, на хер, мол, типа напоролись на засаду, была свалка. Одного духа прибили, а остальных, бля, преследуем и вытесняем, на хер! Двое с Кухарем, остальные - со мной! И вернуться за нами, на хер, не забудьте! Ясно?! А мы пока пехом тут, на хер, пошарим. Иди, Сава!
Раненого с трудом погрузили на борт машины, уложили его и тихо поехали обратно по селу. Кухаренко стал просить пить, но Сергей прекрасно знал, что при ранениях в живот воду давать категорически нельзя. Он постучал по броне и злобно крикнул водителю:
- Твою мать! Ты можешь быстрее?! Жми, на хер, на все педали!
- Я не умру? - вдруг спросил Кухаренко и, едва приоткрыв глаза, посмотрел на Сергея.
- Конечно, нет... - ответил он.
- У меня же девка - самая красивая в городе. Наташей звать...
- Ну, вот и будет тебе скоро твоя Наташа, - улыбнулся Сергей и вдруг подумал, что это даже хорошо, что парня ранило, и если он останется жив, то, значит, и война для него уже кончилась.
А через час врач, осмотревший бойца, сообщил поджидавшему у палатки Савельеву, что самой красивой девушке города по имени Наташка плакать на похоронах не придется. Правда, он про Наташку не говорил. Просто вышел, вытер руки полотенцем, висевшим у него на плече, и сказал, увидев пригорюнившегося Сергея: 'Будет жить твой Кухаренко'. И попросил закурить.

БАЗА ГОТОВИТСЯ К БОЮ

На совете боевиков говорили о необходимости большого боя.
Вчера вечером, увидев дурацкий 'аквариум' в руках Рустама, учитель охнул не от страха. Его удивили глаза командира. Он уже явно накачался до предела, и глаза его сияли счастьем. А тут не любовь - здесь начиналось настоящее линчевание. И не из жалости к Заряжаю учитель выхватил кинжал и одним ударом в сердце заколол корчившегося на полу человека. Мысли спасти убийцу от мук у Тамира даже не промелькнуло, но ему было противно видеть эти счастливые глаза Рустама, и он хотел погасить их радость.
Так оно и получилось. Рустам взвыл словно от горя, будто при нем закололи его лучшего друга. Он бросил банку в сторону и кинулся на учителя, но Тамир сразу же поднял ствол и, предупредив, что будет стрелять, если тот сделает хоть шаг вперед, вышел из белостенного домика.
А утром, когда он вернулся к Рустаму, он ужаснулся еще раз. Глаза командира опять были полны огня. На вопрос, куда он дел руса, командир ответил, махнув рукой в сторону: 'В подвал сбросил вместе со всем его барахлом'. Рустам был совершенно вменяем и просьбу собрать совет отряда выполнил почти мгновенно. Вскоре, боевики, отобранные самим Тамиром, сидели в саду около дома и обсуждали свои дела.
Все хотели драться. Отступление им надоело. Но даже если и отступать, говорили они, то непременно с боем, не с маленькой стычкой группы прикрытия, не припугиванием, устроенным ради отхода основного состава, а с битвой настоящей. Есть и минометы, и гранатометы, можно заминировать дорогу, поставить по всему лесу растяжки, устроить ловушки. Пусть дерутся все и не забывают за что они воюют. А потом, после большого боя, оставшимся в живых надо слиться с соседним отрядом и сделать несколько вылазок в глубь расположения русских, устроить им там шорох, разбомбить санчасть, заминировать несколько мостов, отбить что-нибудь из техники, прихватить пленных.
Так и порешили - джихад! Хватит кочевать из лагеря в лагерь, это война, а не туристическая поездка по Северному Кавказу, а значит, нужны тактика и стратегия. После совета Рустам долго беседовал с полевым командиром ближайшего отряда, а вечером снова собрал совет, опять никого не впустив в дом. Все слышали далекие выстрелы со стороны села, которое они накануне проехали, и теперь гадали - с чего там была стрельба, если весь день по селу била артиллерия?
Подозревали, что рядом с ними ходит дикий отряд нанятых врагом провокаторов. Нередко встречались и герои-одиночки. В рядах сопротивления знали, что разрозненных кучек боевиков в республике было теперь много: некоторые просто скрывались, не примыкая к своим и не сдаваясь в плен, другие искали своих, не зная кому верить, третьи были просто принципиальными, отстаивали свои особенные убеждения и стремились пооригинальнее расстаться с жизнью за свободу Ичкерии и с полевыми командирами связываться не хотели. Были и просто настоящие банды, никакого отношения к сопротивлению не имеющие, как и в ту войну промышлявшие тем, что пытались снова брать заложников, вещички что подороже и оружие. Но жили они, как правило, открыто в своих домах, тайно выезжали туда, где их не знают, и там совершали свои набеги и похищения, ловко успевая уйти с места преступления, как рыбы в воде, увиливая от рук федералов.
Известие о предстоящем бое и тут было принято на ура. Чеченцам хотелось широкой фронтовой линии, а локальные стычки всем надоели, как таблетки больному, ждущему операции. Даже тот, кто знает, что хирургия может укоротить или даже прервать его жизнь, что болезнь тяжела и надежд уже нет, все равно повторяет в палате: 'Ох! Скорее бы уж на операцию!'. И свое 'скорее' он будет произносить упорно изо дня в день, зная прекрасно - на какой риск идет. Просто жизнь свою этот человек давно уже разделил на жизнь до операции и после. И ему не терпится побыстрей оказаться в этом 'после', которое непременно снимет жизнь с вешалки неопределенности и поставит на ноги.
Воюющие на другой стороне, тоже не очень думали о риске. Больше, чем свободы и жратвы, всем хотелось определенности. А она могла настать либо с гибелью, либо с окончанием войны. И в бой рвались ради скорейшего окончания войны, торопили ее, надеясь таким образом отвязаться от нее навсегда, забыть окопы и долгие марши, неуют полковых лагерей, страх, кровь, жидкие похлебки, тревогу и вшей. Пусть в воинской части, но без войны.
У чеченских боевиков жажду боя рождали все те же мотивы - их боевые операции тоже были приближением к концу всей этой эпопеи: либо к смерти очень вероятной, либо к очередному долгому затишью в этой войне, и такой ненадежный мир вполне можно считать победой и устроить себе подобие мирной жизни, в которой есть дом, смех черноглазых жен и пухлые ручонки грудных младенцев, тянущиеся как всегда к носу.
По опыту первых месяцев войны уже знали, что федералы, взяв какое-нибудь село, не очень торопятся в поход. Тактика теперь была другой. О ней часто они вещали по телевидению, сообщая своим, что ведут боевые действия, стараясь максимально сократить потери. И это было правдой. На рожон, как в первую войну, не лезли, гладили сначала утюгами обстрелов с неба и с гор, проводили разведку, а уж потом отправляли основные силы. Вот разведчикам больше всего и доставалось, хотя в сводках всегда занижали число своих убитых. Боевики даже один раз что-то наподобие селекторного совещания устроили, и выяснилось, что только в их расположениях убитых федералов в несколько раз больше, чем передают из Москвы, и это без учета тех трупов, которые остались на поле боя. Но эта фальсификация - закон войны. На всех войнах так - любая армия во время боевых действий не станет обнародовать данные о реальном числе убитых и раненых, и уже давно даже формулу вывели, с коэффициентами, на которые надо умножать ложь, дабы иметь представление о правде.
Из села, которое заняли теперь войска, им была одна дорога и мимо базы боевиков пройти было невозможно. Коль на совете решили драться, значит, будет желанный бой, и подготовка началась мгновенно. К селу выслали отряд минеров, установили огневые точки по обеим сторонам склона, наметили окольные пути отступления, заминировав дорогу, выставили несколько постов дозора, начинающегося прямо под носом врага - в первом от их позиций доме. Рации были настроены на каналы связи федералов, Рустам не прекращал переговоры с полевым командиром Махмедом, к отряду которого они должны были присоединиться после схватки.
За суетой приготовлений Тамир не раз хотел спросить Рустама о том, почему тот никого теперь не впускает в свой дом, но очередные дела, подготовка к эвакуации оружия, припасов и провианта отвлекали его, и он почти не думал о Любе и детях, а уж тем более, о странностях поведения командира.
Только через несколько дней, вечером, получив донесение о том, что русские вроде бы закопошились и утром возможен марш танковой колонны, Тамир, проверив готовность лагеря, смог отдохнуть в тишине, расположившись невдалеке от молящихся мусульман.
Он вспомнил Кидалу и Заряжая, таких непохожих, и снова сказание отца о землепашце и генерале вернуло мысли в ту далекую мирную жизнь, в которой было так много хорошего, что даже несвобода, стоящая за спиной, казалась в минуты счастья такой ничтожной и незначительной, о которой не стоило даже думать.
Да и кто тогда жил на свободе? Русские? Конечно, нет. Петь песни о коммунистическом завтра из-за железного занавеса - велика ли свобода? Да и мало ли их тогда гнило за настоящей колючей проволокой, уколами которой загоняли в покорность несвободы?
И не о том прошлом он сейчас. Он об этих, которых погнали убивать. Разве они свободны? Хитрющая империя! Как лихо она умеет внушать своим гражданам чувство свободы! Расстреляли царскую семью, нарисовали какие-то лозунги и все готово - все улыбаются как Любовь Орлова и горланят: 'Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек!'. А когда типаж великой актрисы вышел из моды и признаком крутизны стала иномарка и внешность певички Мадонны, людям тут же объявили, что отныне они свободны от догм прежних правителей. И вся страна неописуемо обрадовалась этой новой свободе и никто не заметил, что разрешив им есть бананы и смотреть по телевизору эротику, на них надели очередные цепи-невидимки, которых они совсем не замечают, увлеченные пожиранием заморских фруктов и созерцанием порно-звезд.
Но они верят в свою свободу, отстаивают такую свободу, не подозревая, как и во времена СССР, что есть другая свобода, не западная, нет - а еще чище и светлее, которая снится всему человечеству, как непокоренная еще вершина его бытия. Кто-то к этой свободе идет смело и уверенно, а Россия, как всегда, говорит: 'Мы пойдем другим путем!'. И идет по нему наугад извилистыми тропами - то разгоняя демонстрации ветеранов Отечественной войны, то бомбя свой собственный Белый дом, то нанося артобстрелы по мирным чеченским аулам, то моря голодом пенсионеров, то перебирая премьеров как перчатки, явно выискивая из них ту, которую потом по праву можно будет назвать ежовой.
А люди? Они порой просто не задумываются над теми последствиями, какие непременно явятся для них полнейшей неожиданностью. Тамир вспомнил один интересный давний случай в деревне Борок. Летом, когда они всей семьей гостили у бабы Ани, услышал Тамир музыку и шум. Он спросил тещу, с чего вдруг шум такой в этой тихой деревушке, и она рассказала, что гуляют свадьбу. Оказалось, что соседка Галя Воробьева выходит замуж за парня Андрея.
Тамир помнил, что был у нее до этого совсем другой жених, по имени Пашка. Мал ростом, некрасив, но что-то в нем нравилось Галке и любила она его много лет. Они совсем подростками тогда были - только после школы.
В один из прежних своих приездов на родину Любы, учитель был свидетелем одной неприятной сцены. Он гулял по берегу Днепра, в тихом сосновом лесу, что привольно рос по другую сторону забора санатория МВД, и вдруг увидел группу подростков у костра. Среди них были Галка с Пашкой. Еще издали Тамир услышал крик девчонки: 'Пашка! Что ты делаешь! Прекрати!'. Она бегала вокруг него и старалась схватить его руками, а он, не обращая на девушку никакого внимания, смеялся и кидал в костер огромных живых лягушек, которых насобирал в лужицах, оставшихся в роще неподалеку еще с паводка. Лягушки в тех лужах громко квакали, рождая под свою музыку тысячи прозрачных икринок потомства, и ничем суть их пения не отличалась от мелодий соловьиных, призывающих к любви. И чем не угодили Пашке эти лягушки, было непонятно. Только он жег их и явно наслаждался этим, не замечая жути и горя в глазах подруги.
Поняв, что паренька ей не унять, Галка вдруг крикнула: 'Я тебя больше не люблю!' и убежала. А вскоре Пашку призвали в армию. Служить ему пришлось в социалистическом Азербайджане, в войсках ПВО.
Все остальное рассказала баба Аня:
- Галка - девка честная, скромная, не гулящая. А малец этот ей со службы весточки писал редко. И Зинка, матка Галкина, мне говаривала, что во всех письмах просит он у Галки гроши, мол, солдатских денег на курево не хватает. И она слала ему! И все думали, что любит она и дожидается Пашку-то. Дома да на работе, больше нигде и не бывала. А в последний раз, вот уже прям перед самым-то освобождением со службы, когда прислал он ей свое прошение о деньгах, Зинка мне и рассказала, что девка выслала мальцу своему четвертак, а в прибавок открытку послала с приглашением на свадьбу. За ней бегал тут один ухажер, с керамзавода рабочий, вот она в один день и согласилась замуж. Вот и свадьба гуляет теперь.
- А Пашка? - спросил Тамир.
- А вон он! - махнула рукой баба Аня в сторону. - Вон, у забора стоит, слухает свадьбу Галкину.
Вспомнил тогда Тамир этих бедных лягушек, слезы в глазах пробежавшей мимо него девушки, смех Пашки, совсем не думающего о том, что может стать с их красивой любовью. Пацан? Глупый парень? Дите, не ведающее, что творит? Конечно. Но разве только дети вот так не могут себя остановить и подумать, как бы не оказаться потом под забором? Вот и сейчас, если посмотреть на все это: они, чеченцы, для русских такие же лягушки, брошенные в костер. Им плевать, что из-за них они теряют своих невест. Они жуют бананы. И дай Бог, чтобы никто не прислал им приглашения на другой пир, на который прийти будет стыдно.
Тамир услышал шорох в стороне и резко обернулся. Рустам с группой боевиков ставил мины-ловушки возле своего дома и уточнял:
- Радиус соблюдайте! Чтобы дом цел остался! По кругу, по кругу! И замкните его!
- Чего изобрел? - спросил Тамир, подойдя к командиру.
- Руса им в подарок приготовил! - засмеялся Рустам.
- Ты хоть предупреди наших, что тут растяжек, как паутины в углу, - посоветовал учитель.
- Конечно! - снова хохотнул Рустам. - Наши позиции ниже по склону. А дом бросаем сразу... Пусть русы теперь вызволяют своего Заряжая. Хотел бы я видеть, сколько этих сучьих тварей взлетит тут на воздух!

ТИХИЙ УЖАС

От этого мирного на вид уголка никто не ожидал такого огня. Разведчиков боевики расстреляли в чистом поле. На подмогу русские бросили боевые машины и пехоту, но вскоре и тем понадобилась помощь, о которой они кричали в эфир, посылая всех к матери, и требуя подкрепления.
О таких ближних боях Савельев всегда потом вспоминал с удивлением. Отдыхая после многочасовых схваток, он постепенно вылезал из шкуры бойца, проходил своеобразные этапы линьки и опять становился гадким утенком - салагой, боящимся власти Колпака и всех офицеров сразу.
Солдат понимал, что в самые первые мгновения сражения с ним происходит нечто такое, что возможно объяснить лишь словом 'перерождение' - в доли секунды он превращается совсем в другое существо, себе не подконтрольное. Ни страха, ни желания бежать обратно, ни боли зубной, которая донимала всю ночь накануне, ни холода и ни голода он не чувствовал. Сергей менял, не считая, рожки и видел перед собой цель - окопы противника, из которых вылетали пули и гранаты. Значит, и туда, навстречу этим пулям и гранатам, надо тоже отправлять свое железо. О людях, гибнущих там, Савельев тоже не думал, как, впрочем, о своей жизни тоже - драка есть драка.
Это потом, после боя, он ужаснется тому, что в один момент чересчур высоко поднялся, стараясь подальше закинуть гранату, и тут же пуля обожгла его ухо, и, вспомнив это, назовет себя везучим человеком - уже третий раз за последние несколько суток смерть напоминала о себе, ударяя его то стволом автомата Кухаренко, то царапая плечо чеченским кинжалом, то вот теперь, оставив на краешке ушной раковины простой ожог, как память об удивительном ощущении, испытанном им впервые и включившем в мозгу диск с фронтовой песней 'Темная ночь'. Да уж, ближе, чем в тот миг, пули к его вискам еще не подлетали. Эх, и везучий же он!
Издали видел он, как падали солдаты, кинувшиеся к белому домику, стоящему на возвышении, чтобы с этой позиции ударить по чеченцам, расположившимся ниже, и успел даже подумать - почему боевики сами не воспользовались преимуществом того склона, на котором были дом и сад, маскирующий окна? А потом, когда пришла подмога, полетели из чеченских окопов противотанковые гранаты, ударил несколько раз миномет, несколько бункеров выплеснуло из своих глубин пыль и куски бетона, потом маленькие кучки людей покинули первую линию обороны, другие переместились на склон и оттуда сразу же полетело воронье противопехотных гранат, подал голос ДШК, и гранатометы прицельно ударили по броневым машинам, сунувшимся было вслед за отступающими.
Он не мог потом вспомнить, как выбежал из укрытия и оказался у горящей машины, навалился всем телом на горящего танкиста, пытаясь придавить собою огонь, и потом стал добивать пламя, лупя по комбинезону подвернувшейся под руку тряпкой, а танкист орал на него, доказывая, что совсем не обгорел.
Потом снова Савельев стрелял и стрелял, изредка поглядывая на невооруженного танкиста, обнимающего Найду, не покидающую Сергея даже в бою, и улыбался, повторяя везучему парню, словно дразня:
- Ни фига я тебе не дам свое боевое оружие. Сиди... Очухивайся!
Потом к ним подполз Макеев и танкист выпросил у него несколько осколочных гранат и так удачно метнул их, что даже миномет противника подпрыгнул в кустах и больше не подавал признаков существования. Макеев тоже хорошо метал своими тренированными руками, и первым после его бросков поперхнулся собственной начинкой крупнокалиберный пулемет у дороги, а за ним смолкло и несколько автоматов.
Боевиков гнали до самого конца долины, до небольшой, но быстрой реки, преградившей им путь, над которой вместо моста торчали обломки железобетона, колючки арматуры и гнутые конструкции. Лес, начинающийся за разрушенной переправой, хоть и молчал, не выговаривая своих тайн, но растопыренные пальцы его черных ветвей, казалось, предупреждали об опасности, таящейся в чаще, пугая не лешими и водяными, а теми, кого тут по традиции афганской войны называли 'духами'.
Преследование прекратили по команде. С пункта управления прошел по эфиру приказ занять оборону на этом берегу. Тут же подтянулись танки, выставили свои пушки в сторону леса, подошли свежие силы - несколько мотострелковых взводов, а тем, кто был в бою, приказали вернуться в лагерь. И пошел гулять слушок об отправке всех в тыл. Пока ехали обратно, только о том и говорили, что об отдыхе, и больше всех ликовал Колпак, напоминая однополчанам об огромных запасах провизии и спиртного, припасенных ими очень удачно, как раз для придания отдыху чувства абсолютной полноценности.
По занятой базе боевиков уже бродили оперативники и штабные, проверяли окопы и блиндажи, машина санчасти собирала раненых, сортируя людей на тех, кому срочно надо в санчасть, и на тех, которые подождут. Ротный оказался на базе раньше машины, на которой ехали Колпак и Савельев, но увидев издали их БМП, он тут же выскочил на дорогу и приказал остановиться.
- Собирайте ребят своих... Тут телевизионщиков пригласили, съемка будет. Вы, как боевые товарищи Заряжая, будете про него интервью давать.
- Что с Заряжаем?! - подскочил Колпак.
- Потом увидишь, - ответил ротный. - Выполняй!
- Что выполнять?! - не понял Колпак.
- Ищи тех, кто были с вами в том бою, когда Заряжая забрали! - грозно выкрикнул ротный. - Появятся телевизионщики, я вон у того домика. Приведете их туда! Ясно?!
- Есть! - откозырял Колпак и только ротный отошел на несколько шагов, тихо сказал Сергею: - Дело пахнет керосином... Похоже, Заряжаю крышка: Отдохнули, называется... Так кто был в той свалке?
- Кухаренко, - сразу вспомнил Савельев.
- Отменяется! Он с пузом, бля, простреленным валяется в санчасти, а мы тут показания давай! Еще кто?
- Гуркин, кажется...
- Да! И Кытче Мунам был! - обрадовался контрактник. - Я помню! Пусть комяк и расскажет, как сперли у него из-под носа его боевого друга!
Бойцы сели у обочины дороги и стали всматриваться в проходящие мимо машины пехоты, выискивая лица тех, кого они решили позвать. Первым, на пятой уходящей в тыл машине, попался на глаза Кытче Мунам. Он спрыгнул с брони и, улыбаясь, спросил:
- Чо надо-то? Я ведь-то уже в лагерь еду...
- Придется подождать, - сердито сказал Колпак и спросил: - Гуркина не видел?
- Видал... Его вон тама, внизу, вона под тем деревом-то и убило... Сразу... Он и не мучился-то ведь... Повезло-то как...
- Заткнись! - выкрикнул Колпак. - Ты Заряжая когда последний раз видел?
- Когда стрелялись в зеленке с духами. Потом не видал... - ответил Логинов.
- А кто еще с тобой был?! Кто его еще видел?! - еще грознее выкрикнул контрактник.
- Не помню... - промямлил Кытче Мунам.
- Как врежу сейчас, так момент рождения вспомнишь! - заорал Колпак и действительно ударил Логинова в лицо. - Бля! И с кем я связался?! Салажня недобитая! Едри тебя в зад! Говори, гаденыш! - и он снова ткнул кулаком в нос солдата.
Размазывая кровь по лицу, Логинов сбивчиво начал отвечать:
- Не помню... Кухарь был...
- Еще! - поднял кулак контрактник, но бить не стал.
- Туров...
- Где он? - схватился Колпак за новое имя.
- Нету...
- Как нету, бляха?! Тоже двухсотый?
- Не-е... Трехсотый он... Ногу оторвало... А дальше-то я не знаю. Мы, ведь, в атаку-то пошли, а он остался лежать в укрытии...
- Где?! - спросил Савельев.
- Вона тама... - солдат указал в сторону села.
- Ладно! Хорош, бля! Не до мертвых! Кто еще был в той драчке?
- Ты... - заморгал глазами Кытче Мунам.
- Твою мать! У тебя не контузия, случайно? Что с крышей?
- Да так... Немножко ебнуло... - стал оправдываться салага.
- Немножко - не считается! - засмеялся Колпак и спросил. - А Макеев был в зеленке в ту свалку?
За Логинова ответил Савельев:
- Макеева при мне контузило. Его танкист потащил в тыл, а дальше не знаю.
Колпак сплюнул на землю, достал пачку сигарет и, немного успокоившись, пропел:
- Их оставалось только трое... - потом улыбнулся и спокойно объяснил: - Значит, мы одни: И будем, бля, давать показания про Заряжая... Вот так, салажата!
Вскоре на дороге появилась машина телевизионщиков, Колпак первым вышел навстречу, махнул им рукой. Из 'уазика' вышел удивительно чистый мужчина, в цивильной куртке, джинсах и белых кроссовках. Переговорив с контрактником, он снова сел в машину, и она тихо поехала к белому домику на пригорке. Солдаты пошли следом, ни о чем не разговаривая и пытаясь понять, какие показания о Заряжае придется им сейчас давать. Около белого домика лежали в ряд трупы боевиков со спущенными штанами и задранными куртками. Русских, подорвавшихся на минном заграждении Рустама, уже не было.
Увидев телевизионщиков, прибежал ротный и стал рассказывать о столпившихся в саду офицерах, называя их имена и указывая звания. Потом он подозвал нескольких малознакомых солдат другого взвода и, подтолкнув их к группе Колпака, сказал:
- Вот, с ними вы дрались в том лесу... Все помните, что вам говорили?
- Так точно! - отчеканили салаги и встали рядом с Савельевым.
Когда полковое начальство отвело репортеров к телам убитых боевиков, и началась съемка, Сергей сразу спросил у солдат:
- Чего там?
- Сами толком не знаем... Будут делать какой-то репортаж про вашего героя...
- Про какого героя? - встрял в разговор Колпак.
- А хер его знает... Какого в плен взяли... Мол, ваш он был...
- Это Заряжай, что ли? - спросил Кытче Мунам.
- Что-то вроде этого...
После долгого интервью на улице телевизионщиков провели в дом, а рядовые, не получив приказа следовать за начальством, остались ждать во дворе. В это время ротный подвел к дому группу штатских. Солдаты даже сразу не поняли, кто перед ними. В глубоких ямах глазниц едва отсвечивали влагой маленькие испуганные глазки людей, трясущихся от холода в одних майках и пытающихся согреть себя, охватив плечи руками. Все сразу поняли, что люди эти, никем не охраняемые - русские, но откуда взялись эти желтые скелеты тут, до них еще не доходило.
- Вы кто? - кинулся к людям Колпак.
- Заложники... Только ваши опера нам не верят, ну, что мы это... из плена... Сказали, что посадят для проверки... - дрожащим голосом ответил самый старший.
- И сколько проторчали тут? - задал вопрос другой солдат, ничего не знающий о Заряжае.
- Да, наверное, с год... Какое сегодня число? - снова отвечал тот же человек.
- А почему вам одежду не дали? - неожиданно спросил Савельев.
Он знал, что отвечать будет снова этот старший. Остальные глазели на солдат так широко раскрыв рты и глупо улыбаясь, что смотреть на эти дикие улыбки было страшно. Поэтому и говорил за всех самый вменяемый:
- Мы просили... Сказали - на кино снимут, тогда дадут чо... И в лагерь... Наверное, закроют нас, будто мы предатели:
Тут уже разозлился Колпак:
- У них чо там - полный маразм настал?! Ради кина своего людей морозить! Бляха! - выкрикнул он и вдруг ласково спросил: - Курить хотите?
Сразу к нему потянулись все руки бывших заложников - пять пар. Савельев уставился на отчетливо различимые костяшки фаланг. Согнутые, перебитые, а у некоторых и заметно укороченные пальцы выпрямить пленники не могли, но пытаясь сделать это, так напрягались, что густая желтизна их лиц покрывалась бледными пятнами, отсвечивающими зеленым, губы их тряслись, а головами они кивали так часто, будто беспрестанно отвечали: 'Да, да, да...'
От заложников всех отвлек оператор, выскочивший из дома. Он не успел добежать до ближайшего дерева, остановился под окном, уперся обеими руками в стену, и его стало рвать громко и обильно.
- Это мне уже нравится! - глядя на оператора, расхохотался Колпак и отдал пачку сигарет в руки одного из заложников. - Я вижу, у них там тараканы в головах уже табунами носятся! Все уже охуели! Ха! Эй! - крикнул он, и телевизионщик сразу повернулся к нему. - Ну и что там?
- Тихий ужас... - прошептал мужчина и, не успев наклониться, срыгнул прямо на чистенькую куртку.
- А ну-ка, бля, пошли! - смело скомандовал Колпак и кинулся в дом.
За ним бросились все - и заложники, и солдаты, и Найда. Телевизионщик, с которым Колпак разговаривал у машины, спорил с ротным и офицерами:
- Как я буду писать, если у меня нет оператора? Вы поймите, у нас узкая специализация: я говорю, а он снимает, - оправдывался репортер.
- Так прикажи ему вернуться! - закричал полковник. - Ишь, какие они, гражданские! Да у нас каждый салага на такое смотрит как на манную кашу, а вы тут нюни распускать, мать вашу!
- Я не могу ему приказать... - пятился журналист.
Ротный сам вышел на улицу и привел оператора.
С ним долго о чем-то разговаривали в углу комнаты, а он мотал головой и повторял:
- Нет... Нет... - и озирался на расстеленный по полу брезент.
Потом он что-то долго говорил и, наконец, утвердительно кивнул головой. Ротный обернулся к своим и крикнул:
- Савельев! Ко мне!
Сергей подскочил к командиру и встал по стойке смирно.
- Убери собаку, бляха муха! - заорал ротный, увидев Найду.
- Найда, за мной... - шепнул Сергей и, выведя овчарку за дверь дома, приказал ей сидеть.
Вернувшись в дом, он снова подошел к офицеру и встал перед ним.
- Слушай задачу! - по форме начал ротный, но тут же махнул рукой и заговорил вдруг явно просяще и не очень уверенно: - Вот там... Ну, это... В общем, под плащ-палаткой это... Двухсотый... Ну, ваш Заряжай, в общем. Мы это откроем сейчас... Так... И ты... Ну, в общем, ты перевернешь там это, ну, в общем, шкуру мясом наружу. Понял?
- Никак нет. Не понял, - отступил на шаг Сергей.
- Татуировка там сплошная! - крикнул ротный. - Не будем же мы всему миру показывать эту его 'Не забуду мать родную'! Вот и надо ее перевернуть! А они, - ротный махнул на телевизионщиков, - белоручки! Выполняй приказ, твою мать!
Пока ротный разговаривал с Савельевым, к ним подтянулись остальные, несмело делая шажки за Колпаком.
- Давай, не тяни резину... - процедил Колпак. - Открывай.
Ротный посмотрел на собравшихся, потом на репортеров и спросил их:
- Камеру-то держать сможете?
- Сможем... - ответили оба.
- Вот что с нашим Заряжаем сделали, - сказал ротный и поднял брезент.
На полу лежало тело контрактника, из которого, в области шеи, словно провода оборванного кабеля, торчали сосуды и пучки разорванных мышц. Голова Заряжая валялась отдельно - в ногах. Весь этот ужас усугублялся тем, что палач содрал с Заряжая кожу и небрежно бросил ее на труп, устроив таким образом - преднамеренно или случайно - вернисаж из его татуировок. Стало ясно, что именно эти татуировки раздражали штабных офицеров, желающих продемонстрировать телевизионщикам зверства чеченских боевиков, вот так расправляющихся с русскими солдатами.
- Рядовой Савельев! Перевернуть наколки! - громко приказал полковник из штаба.
- Смелее: Чего уж там: - тихо добавил ротный.
- Давай, - подтолкнул Колпак.
Сергей наклонился и кончиками пальцев подхватил край первого попавшегося куска кожи, но он тут же стал расползаться в его руках и снова упал на простыню.
- Она рвется... - прошептал Савельев.
Колпак наклонился к Сергею, смело просунул ладонь под большой пласт кожи друга и, переворачивая его как блин, сообщил ротному:
- А Заряжай-то уже протух... Ну и вонь, едрена вошь! - сморщился он и тут же, посмотрев на Логинова и других салаг, прикрикнул: - Чего стоите, как мудаки на параде?! Ебена мать! Ну-ка, живо за работу!
Все присели на корточки и, выбрав по куску кожи, протянули к ним руки.
Из угла послышался голос оператора:
- Пусть, пока там натуру готовят, мы заложников поснимаем. Так скорее управимся...
- О, точно! - обрадовался репортер. - Ребятки, ну-ка на улицу, на улицу! На улицу, живее, живей!
Заложники, с лицами счастливыми и блаженными, заранее охватили костяшки плеч руками и гуськом, все так же кивая головами, пошли за журналистами. Колпак, посмотрев вслед, не удержался и буркнул, швыряя вверх мясом очередной кусок:
- Пиздюляи... В ту войну операторы с нами в атаки ходили! А эти, бля, в белых носках...

ПОД КОЛПАКОМ У КОЛПАКА

Водки в этот вечер Савельев выпил столько, сколько не влил в себя за всю свою прежнюю жизнь. В компании старались не говорить о Заряжае, но то и дело сам Колпак возвращался к съемкам и подробно рассказывал о растерзанном трупе, о раздолбаях в белых носках, о репортаже, который снимали над обезглавленным боевым товарищем. Даже тех салаг, что о Заряжае слышали впервые и давали о нем интервью, Колпак нашел в лагере, притащил их на застолье и обильно начал поить водкой, закармливая солдат мясом и консервами.
Савельев, совсем пьяный, сидел рядом с Колпаком и почти признавался ему в любви:
- Ты молодец, брат! Я бы один это все не перевернул... Ох, блин... Ты спас меня...
Колпак тоже был доволен:
- А как же ты думал, Серый?! Это ж и есть, бля, дружба солдатская! А то стоят, смотрят! Трупа будто не видели! - контрактник зыркнул на Логинова и гостей из другого взвода и стал рассказывать о том, как помог неудавшемуся студенту: - Я вижу, у Савы уже поджилки трясутся! Ну, блин, думаю! Жалко ведь парня! А вы стоите, рты раззявили! А друг, значит, переворачивай для них котлетки? В кино все сниматься хотят, лыбу там своим бабам давить перед камерой, а как с двухсотым возиться, так один Сава? Да?! Ни хера себе, сказал я себе! Я друг, бля, или нет?!
- Ты - друг, - промямлил Савельев и пожал руку Колпаку. - Друг навеки!
- Тогда пей, друг! - сунув кружку с очередной порцией водки в руки солдата, выкрикнул Колпак.
Сергей залпом проглотил водку и спросил:
- Друг! А хочешь, я тебе стихи прочитаю?!
- Ни фига себе, паря дает... - засмеялся Колпак. - Совсем охренел с пересеру... Ладно, читай...
Совсем не заплетаясь, а лишь медленно выговаривая слова, Савельев начал читать:

Ты идешь на поле битвы,
Но услышь мои молитвы,
Вспомни обо мне.
Если друг тебя обманет,
Если сердце жить устанет,
И душа твоя увянет,
В дальней стороне
Вспомни обо мне.

Солдаты слушали стихотворение, смотрели в свои кружки и покачивались в такт ритма чтеца. Даже Колпак, положив подбородок на сжатый кулак, смотрел на Сергея с печалью и шевелил губами, то ли повторяя про себя слова, то ли кусая внутреннюю сторону губы.
Когда Савельев произнес последние строки, первым высказался Колпак:
- Ты - талант, Сава! Твою мать! Такие стихи, бля, сочиняешь!
- Это не я... - промямлил Сергей. - Это Лермонтов...
- Ни хера себе! А мы-то думали... - протяжно и разочарованно сказал контрактник. - А ты?
- Что - я? - икнул салага.
- Сам-то пишешь стихи или только чужие читаешь?! - сердито выкрикнул Колпак.
- Пишу... - мотнул головой Сергей и тут же отвалился в сторону.
- Увял... - усмехнулся контрактник. - Эй, Кытче Мунам, уложи сопливого спать... А я хотел Саву попросить, чтобы он нам хаямбы про пьянку почитал...
Сергей приподнял голову и заплетаясь поправил:
- Не хаямбы... А рубаи... Этого... Ну, блин, забыл... Хамара Омайяма... Великий человек был, блин... Этот, ну как его, Омар... Ха: М-м-мям:
- Спи, давай! - засмеялся Колпак и стал разливать по кружкам очередную бутылку водки.
Логинов оттащил Савельева в сторону, накрыл его новеньким бушлатом и снова вернулся в компанию.
Сергей спал недолго - холод быстро выгнал из него хмель. Найда лежала рядом и, как всегда, пыталась согреть солдата своим собачим телом. Он прижал овчарку к себе, положил голову на ее шею и стал смотреть вверх. Ночное небо с размазанными по нему звездами казалось ровным потолком какого-то огромного помещения. Кто-то прошел мимо и в шуме все еще продолжающейся пьянки появился голос ротного:
- Вы потише, давайте: И не вздумайте огонь разводить! Есть за вами такой грешок: А когда всех накроют, кто отвечать будет за цинки?! Я! А за ваше интервью всем спасибо. Колпак, налей-ка стопарик: Чо на закусь? О! Не хило живете? Где набрали? Ну, за победу:
Потом Савельев заснул и ничего уже не слышал. Его разбудили громкие голоса спорящих. Колпак кричал:
- Да вам, командирам, за каждого убитого солдата по ордену на грудь вешают, а вы, бля, совсем оборзели!
Совсем пьяный голос ротного ответил на выпад контрактника:
- Ты, кореш, не зарывайся, бля: Я как никак - офицер по званию, а ты - уголовник.
- Да имел я тебя в рот! Офицер! - шипел пьяный Колпак. - Я седня тут, завтра там, а ты будешь тут воевать один, с этими репортерами в импортных говноступах! Ишь, бля, белые кроссовочки на них! Курточки 'Найк'! Охренеть можно! Ты не о своей славе думать должен, а о солдате!
- Ты зря так нападаешь: - начал оправдываться ротный. - Думаешь, я лиха не хлебнул? У нас в части в прошлом году эпидемия самоубийств пошла среди офицерского состава. Ты думаешь тогда только этим, что на рельсах весь май валялись, денег не платили? А у нас что, по-твоему, было?! Колбасу маслом что ли намазывали? Да?! Ага! Бабы голодные вопят, мол, мы не мужики, заработать не можем на хлеб. Дети как привидения качаются! Мы довольствие совсем не получали! Стрелялись, бля, только так: А ты мне тут про солдат:
- Ну, а ты чо не застрелился? - спросил Колпак.
- Война спасла: Тоже подумывал: - ответил ротный. - Короче, хорош об этом: В общем, чтобы без обмана было. Но раскрутка твоего дружка обойдется не дешево: Сам знаешь: И без трепа. И отдашь сразу.
- Да ладно уж: Ты, главное, мне раскрути героя! Понял?! - резко сказал Колпак. - А это: Отдам, отдам, не беспокойся: Только ты там со штабными как надо договорись, чтобы, бля, не жилились. Особо насчет Заряжая давани. Как договорились. Понял? Чтобы ему вечную память обеспечили по высшему разряду. Баш на баш. Не бойся, не обижу. Всем достанется, чо просишь. А щенкам, первогодкам этим, для поднятия духа по медяшке какой подкинь. Пусть радуются: Снялись мы в твоем кино, значит, и ты нам праздник постарайся обеспечить, на хер:
Ротный засмеялся:
- Прям для него и устрою! Но как уговорились: Секешь? Твой салаженок как? Надежный?
- Савва, что ли? - спросил Колпак.
- Ага:
- Заметано! Он у меня под колпаком! Ты мне вот что еще, бля, по секрету скажи. Это кто, бляха, Заряжая так отпрепарировал? Вы?!
- Ни хрена подобного! - вскрикнул ротный. - Как на духу клянусь - пришли, а он так на полу и разложен! Не напоминай: Мне его глаза выпученные теперь всю жизнь сниться будут: Не мы, вот те крест! Клянусь!
- А я уж грешным делом подумал, что ваш сценарий: Бляха! Во гады! Ну я, блядь, мочить теперь этих духов буду вдвойне! Такого классного мужика угробили!
- И я говорю: - согласился ротный.
Савельев открыл глаза. Свет планет далеких галактик все так же расплывался, их огоньки казались огромными и, сливаясь, соединялись в ручейки, рисующие очертания созвездий. Звездного шелеста солдат почему-то не слышал. Он мерз и трезвел, пытаясь угадать смысл разговора и понять: что ему сулит служба под колпаком контрактника? Почему вдруг ротный такой добренький и откровенничает с Колпаком? И отдых ли выпрашивает у него Колпак, или что-то другое, заранее пугающее и ненужное салаге?
На все вопросы неожиданно ответил ротный. Он стал прощаться с Колпаком, послышался звон бутылок, а потом командир сказал:
- Остальное после дела. Сам принесешь... А пока нас отправляют в тыл... Нас сегодня, на хер, здорово побили. Там пополнение подкинут и пойдем на Грозный. А салаг с поводка не спускай...
- Заметано... - зевнул Колпак и по-дружески попрощался с командиром: - Ну, пока...
Обняв Найду и прижав ее к себе, Савельев тихо ликовал: 'В тыл! Отдых! Баня! Завтра! Завтра! А Грозный - это еще так далеко! Главное - завтра!'.

ВЕРЮ

Рустам умирал тяжело и долго. Щербатый зазубренный осколок вывернул ему все внутренности наружу и врач, встретивший их на базе Махмеда, сказал, что ему уже не помочь... Вот тут и пригодилась гера. Но, удивительно, теперь он от нее не дурел. Мозг командира, видимо, понимая близость смерти, не мог отключиться от реальности, или боль была такая страшная, что никакие наркотики и обезболивание уже не помогали. Рустам морщил лицо, но не кричал, и только тихо постанывал, закрывая на время глаза, а потом снова смотрел на учителя и торопливо давал уроки:
- Ты командир теперь. Рацией плохо пользуешься... Тебе Ильяс будет помогать... Наемников не бери больше. Не так надо было с самого начала... Обгадили они нашу идею, обгадили... Отступайте. Надо соединяться: Ты, когда я совсем умирать начну, дай мне хоть глоток воды... Все равно же помру... Мне не страшно... Только последний раз - воды...
Тамир промочил губы командира, тот благодарно улыбнулся:
- У меня найдешь пленки руса. Если шум начнут, что мы зверства делаем, то покажи кадры, что сам Заряжай наснимал... Пусть знают...
- Что ты с ним сделал?! - не удержался Тамир.
- Башку отрезал : И кожу с трупа этого фашиста отдельно снял...
- Зря... Убил и убил... Но зачем это?
- А зачем дочки мои лежали в снегу без юбок?! И все видели, как надругался шайтан над ними... Все видели их позор!
- Это не позор... - тихо сказал Тамир. - Это горе... И никто про твоих дочек никогда не скажет, что чести у них нет. Он не честь их забрал, а жизнь девичью...
- Этот зверь и меня зверем сделал... Я знаю, что я сам уже шакал... Помочи мне рот... Немного...
Тамир снова смочил бинт и прижал его к губам умирающего. Рустам вцепился в него зубами и тихо застонал. Несколько минут он лежал с закрытыми глазами, но потом снова заговорил:
- Ты - учитель... Ты грамоте учился... Почему же тогда не говорил нам, как надо делать?
- Говорил, я... Только слушать было некому, - печально ответил Тамир. - Так всегда. Люди пытаются подсказать, а их не слушают или врагами называют. Даже ты, вот, когда я мальчишку руса, ну Кидалу этого, спасти хотел, тоже злился... А пацана нельзя было трогать! - громко и настойчиво проговорил Тамир и стал доказывать на прощание: - Я всегда говорил - не с теми воюем. А ты мне - враг, враг! А теперь, поди отмойся: Чем мы лучше русских, для которых война эта - бизнес? От солдата до генерала наживаются... И мы у них научились! У них это конституционный порядок называется, а у нас - народно-освободительное движение.
- На движение деньги надо... - заметил Рустам.
- Надо. Никто не спорит. Только впустили мы в свои ряды столько шакалов, что теперь не зря нас террористами обозвали. Я потому и не пошел с вами сразу, что знал, куда все клонится! А вы!.. Джихад! Джихад надо чистыми руками делать!
- Знаю... Знаю... - зашептал командир. - Ты учитель, ты теперь учи...
- Поздно... - ответил Тамир. - Теперь поздно...
- И что потом будет?
- Не знаю... Мы - народ маленький... Когда русы у себя образумятся и перестанут верить своим крикунам, тогда и у нас мир настанет.
Рустам тихо засмеялся:
- Русы образумятся?!
- Значит, сами пропадут! Как Римская империя... Или монголы со своей Ордой...
- У них сила... - прикрыл глаза Рустам.
- С силой тоже можно пропасть. Сила сама себя губит. Надо чтобы у них нормально было, тогда и мы вздохнем:
- А будет? - с надеждой спросил Рустам, словно видел перед собой пророка.
- Не такие они дураки... Им бы только с этими хамами, что у власти, разобраться. Сначала царь батюшка - коммунист, теперь чекиста ставят, все они людей морочат: Русы сами несвободные. А кто пытается, их не слушают. Как вы меня тогда. Но, спохватятся: Я верю.
- Ты веришь в русов?! - почти выкрикнул Рустам и застонал от боли.
- Верю. Хочу верить... - прошептал учитель:
Перед самой смертью Рустам снова вспомнил жену и дочерей и стал твердить уже в полубреду:
- Обесчестили шайтаны... Барият жалко... Дочек жалко, дочек жалко... На снегу... Бадави совсем еще дитя была... А он! Дочек на снегу... Зейнап жалко... Шайтаны... А Заира бедная... На снегу...
Хоронили Рустама всем отрядом, не снимая с плеч автоматов. На похоронах пытался Тамир понять мысли и настроение этих людей, что воюют с русами уже который год. Всякие среди них были. Он, будь его воля, половину боевиков сам в тюрьму бы отправил. Только не к русам, а в свою.
Но проводить чистку своих рядов было глупо и даже опасно. Мало того, что русские по пятам идут широким фронтом, используя против них новейшую технику, так еще и свои начнут пакостить из-за угла. Слышал он не раз, что такое медведь-шатун в зимнем лесу. Страшнее страха зверюга. И разводить здесь своих шатунов? Их и так предостаточно, и дело начатое они испохабили страшно, словно кто-то неверный им нашептывал, как надо делать, чтобы весь мир отвернулся от несчастного народа. Пусть эта война будет уроком потомкам. 'Но сначала нужен мир, а когда это будет?' - попытался представить Тамир. Он вспомнил русских туристов. Они таскали за спинами рюкзаки, вереницей ходили по горным тропам, ставили палатки, пели песни Булата Окуджавы, смеялись и шутили, интересовались историей и культурой их края. Разве были они врагами? Нет, конечно. Те русские с чистой совестью и с чистыми руками приходили к ним. Они покоряли лишь вершины и горные потоки, разбивая порой свои байдарки, ломая руки и ноги, и все равно снова лезли в горы. И такую, покоренную ими Чечено-Ингушетию, они любили еще больше и зимними вечерами, там у себя в Москве и Петербурге, в Рязани и Смоленске, в деревнях и поселках рассказывали своим друзьям - учителям и врачам, медсестрам и машинисткам, летчикам и шахтерам - какая это прекрасная земля. Они показывали им фотографии гор и лесов, рек и долин, мечтая о следующем лете, о новых дорогах и вершинах, о встречах на привалах и песнях под гитару.
А теперь их сыновей сюда привела не ностальгия. И, как на беду, замолчал Булат! Покоряя, они уже не любят, а ненавидят непокорных. Что стало с ними?! Кто так испек их мозги, что забыли они самих себя? Кто?!
Казалось, самую малость надо было сделать русам в конце восьмидесятых - отнять у коммунистов свою свободу. И что получилось? Отняли и тут же передали ее в руки грязные. Как распутные мужики по-пьяни поиграли с ней, а потом бросили - бери кто хочешь. Передали свободу? Кому? Старому жулью? Хамелеонам из НКВД? Предали они свою свободу, продали ее за бутылку: И сами теперь мучаются, едва только прозревая свое предательство. Как смоленский Пашка, что жарил лягушек, вряд ли в день свадьбы Галкиной помнил тот весенний день и гимн любви, исполняемый в лужах, переполненных слезинками икринок.
Они сейчас 'победители'. И потому не видят они - что сделали с собой. Не видят и предательства своего. А Тамир пожинает плоды их общего поражения. И поэтому имеет право судить и себя, и русов, и свой народ. Поражение - учит. Оно - повод для раздумья.
Утихнут штормы ненависти, горечь страданий зарастет травой надежд, победители очнутся от похмелья, засыплет окопы рука времени, снова зацветут сады, и станут далекой историей последние годы этого тысячелетия. И тогда люди удивятся: как два невольника устроили гладиаторские бои на потеху элитной публике, загнавшей их на арену, покалечили друг другу сердца и расползлись, истекая кровью. Зачем? Чего они добились друг от друга? Жизнью своей заплатили за удовольствие ряженой публики, не за свою свободу.
Как Рустаму перед его смертью ответил учитель 'Верю', так и сейчас он повторял себе - будет это! Будет. И не только в их уголке. Всюду. На всей земле. Иначе пропадут они со всей своей цивилизацией, без надежды возродиться. А пока остается нестись к смерти по инерции, заданной толчком прежних ошибок. И никуда от этого не уйти. Силы трения очень слабы - словно в безвоздушном пространстве теряются их голоса разума и добра. Дай им, Всевышний, голоса докричаться до всего мира - прекратите!
Вечером Тамир разбирал хозяйство Рустама. Ильяс, назначенный помощником, раздавал по отряду вещи командира. Только пленки Заряжая и мирные фотографии всей семьи Рустама Тамир оставил себе - все, что осталось от жизни двух людей, одинаково любивших тепло и свет.
За рекой, преградившей путь федералам, упирались в небо полосы прожекторов. Там федералы спешно сооружали очередной рубеж для огня, который должен дожать и сломать пружину их свободы.

РАСПОЛОЖЕНИЕ ФЕДЕРАЛЬНЫХ ВОЙСК

Чистый и сытый лежал Савельев в палатке и читал газеты. Он насобирал, где только мог, всю корреспонденцию за последние недели и жадно изучал ее. Что там, в России? Как они там все? Какие нелепости и трагедии еще произошли, пока они, русские, разгоняли чеченский народ в разные стороны, назвав одних беженцами, а других террористами?
Чем больше полос он прочитывал, тем больше возникало вопросов. Все казалось ясным и понятным на первый взгляд. Но стоило задать себе хоть один вопрос, за него цеплялись как репейник, другие, третьи и двадцатые. Поразило Савельева то, что все передовые статьи были написаны так, словно подала их для печати кучка студентов, слепо повторяющих прослушанную лекцию. События, описаные одним журналистом, отличались от изображения, данного другим комментатором, ровно настолько, насколько два апельсина с одного дерева отличаются друг от друга.
Сотни вопросов, возникших после чтения, не могли заслонить постоянной тревоги, кольнувшей Сергея в ту ночь, когда он нечаянно услышал разговор ротного с Колпаком. При солдатах командир вел с контрактником себя так же, как и со всеми. Четко по форме давал ему команды, и прапорщик их беспрекословно выполнял. Хотя официально все они числились в разных подразделениях и ведомствах - на деле получалась такая мешанина, в которой черт мог ногу сломать.
СОБР, ОМОН, ГРУ и МВД, действительно, бродили отдельно и проводили свои спецоперации. Их части каким-то особенным обозом шли теперь за наступающими, обгоняя полевые кухни федеральных войск, санитарные машины и хозобеспечение. Они, как воронье после битвы, появлялись в отвоеванных селах и начинали свою, совсем неведомую солдатам работу, называемую в газетах зачисткой. Эта зачистка наступала сразу же после боев. Тогда солдат спешили отогнать в сторону, вытесняя их из селений, словно бились они за них лишь для того, чтобы расчистить путь настоящим хозяевам этого леса, прорубая им по бездорожью безопасные тропы. Вот потому и ликовали собкоры из разных городов страны, сообщая, что питерский или курский ОМОН вернулся домой без потерь. Хотя отчаянные, наподобие того деда, что выстрелил в Кухаренко, тоже были. Затаивались, устраивали засады, ждали зачистки и вдруг начинали драться.
В этой мешанине подразделений все жили по соседству. Может, в бумагах и значилось, что они составляют отдельные роты и полки, но это на бумаге чернила сейчас не расплываются, а в жизни эти роты и полки квартировали всегда плечом к плечу, жили одним лагерем, подчинялись одному комдиву и ходили в один сортир под открытым небом.
От Колпака, который с гордостью про себя говорит, что он уже давно прописался на этой войне, отвязаться было совсем непросто. А теперь - тем более, если сам контрактник доложил ротному, что Сергей Савельев у него под колпаком. Что за дела такие общие со словечком 'кореш' были у них, солдат думать боялся. Ему хотелось отдохнуть после боев, написать письмо домой, перенести в записную книжку свои стихи, которые он уже давно и написал, и отредактировал в своем уме. Да просто поиграть в мяч с овчаркой Найдой или спокойно покурить, лежа на пригорке, не боясь шальной или снайперской пули. После всей этой страшной истории с Заряжаем очень привязался к Сергею потомок зырян Сашка Логинов, повторяющий теперь весело и совсем по другому поводу: 'Кытчо муннам ме пятачок? Ыджыд, ыджид гусятор!'. Оказалось, так по-коми звучат знаменитые слова Винни-Пуха: 'Куда идем мы с пятачком, большой-большой секрет'. Но никуда солдаты не ходили. И поэтому все происходящее в округе было для них 'ыджид, ыджид гусятор'.
Их полковой тыл теперь был там, где еще недавно погиб земляк Савельева со смешной фамилией Шапочка, бывший хозяин Найды. Лагерь был разбит на краю огромного населенного пункта, какие раньше на радостях называли поселками современного типа. Ничего современного, кроме войны и отсутствия звезд на головных уборах солдат, теперь тут не было. Половина селения была разбита, другая почти пустовала, беженцы почему-то не возвращались в свои развороченные дома, видимо, побаиваясь налаживать быт под боком у федеральных войск.

Несколько крайних домов селения приспособили под штаб, куда можно было вечерами заходить получать письма. Туда порой наведывались и телевизионщики, которых с передовыми силами войска в бои ни за что теперь не пускали и лишь некоторым из них удавалось попасть на экскурсии для прессы и пройти во вторично оккупированные села с подразделениями МВД. Журналистов, рвущихся на передовую, было много, и среди них попадались ребята, совсем не похожие на тех гладко причесанных, что блевали под домом Рустама, но им как раз больше всех и не везло, и нередко полковое начальство просто силком запихивало их в машины, изгоняя из сел и лагерей, увозя под конвоем в глубокий тыл - подальше от той правды, которую те пытались добыть.
Визит очередных телерепортеров из столицы и явился причиной очередной неприятности Сергея. Хотя не только телевизионщики виноваты в этом. Налицо был комплекс причин, среди которых и однотонные сводки газет, и особенности характера рядового Савельева, и злость на Колпака, и вши, так и не отмытые в бане, и воспоминания о последних днях. Сложной формуле взрывоопасного вещества, называемого бунт, не хватало только огня. Команда репортеров оказалась именно той искрой.
Все начиналось просто. Кому-то взбрела в голову идея снять не только бои и оголенные животы мертвых боевиков, но и показать ролик, который можно было бы назвать 'Солдаты на политучебе'. На озвучивание можно было даже средств не тратить, а использовать архивные материалы прошлых лет, воскресив голос диктора советских киножурналов: 'Русские солдаты внимательно изучают постановления партии и правительства, которые поднимают их боевой дух на борьбу с лютым врагом за свободу нашего отечества, чтобы отомстить за слезы наших жен и матерей!'.
Солдат собрали в зале, где должна была начаться съемка, занесли туда стол, покрыли его зеленым сукном, по окрестным домам собрали стулья и расставили их в ряды. Какой-то умелец шнарить по чужим домам умудрился достать цветной телевизор и пристроить к нему самодельную, но довольно мощную, антенну, которая выловила в эфире несколько телепрограмм, чьи-то переговоры, крики и мат.
Пока ждали репортеров, некоторые смотрели телевизор, другие вышли покурить на улицу, третьи выглядывали машину с журналистами, мечтая при съемке помахать рукой и сказать в камеру: 'Я жив, мама!'.
Среди оставшихся у телевизора был, конечно, и Савельев. Умелец очень хорошо настроил телевизор, но смотреть было нечего и поэтому остановились на канале 'ТВ-6 Москва'. Вскоре началась программа новостей, и солдаты вдруг обнаружили, что не взорванные дома в Москве и не война на Кавказе теперь в первом блоке важнейших событий, происходящих в стране, а совсем другая тема - предстоящие выборы.
Не один Савельев обиженно поджал губы, когда миловидная ведущая рассказывала россиянам о том, как ссорятся между собою Ивановичи, Петровичи, и Адольфовичи. Солдаты недоуменно смотрели на то, что составляло теперь главную тему России, и простая человеческая обида была на их лицах, удивленно вопрошающих цветной телеэкран: 'Разве не война, не мы уже - важнейшая тема дня?'. Они, хоть и своеобразно привыкшие к войне, не могли поверить, что и там, в их России, которую они защищают от террористов, тоже по-своему привыкли к войне, просто забыв о ней, и она стала называться боевыми действиями на Кавказе.
Там, в той родной России, которую они видели по ночам во сне, шла теперь другая война - предвыборная - и электорату внушалось, что она куда более значима, чем та, настоящая, что шла здесь. Это и удивило, и обидело. Никто из солдат не мог подумать, что в рейтинге новостей их голод и гибель, их боль и кровь окажутся ниже задницы той проститутки, которая лицемерно нахваливала потенцию немощного во всех делах прокурора. Теперь все ждали конца сводки донесений с войны компроматов, гадая: 'А что скажут про нас, про таких совсем не знаменитых?'.
И дождались. Милая ведущая, не сняв с губ улыбку, кокетливо посмотрела на солдат и бодро - весело даже - сказала:
- А в Чечне жизнь идет своим чередом!
Некоторых просто отбросило на спинки конфискованных стульев. И теперь солдаты, так и не закрыв рты и забыв прищурить широко распахнутые удивленные глаза, смотрели короткий блок новостей о войне на Кавказе. Оказалось, что в последние дни боевики спровоцировали пролитие вполне определенного количества крови: своей - несколько тонн, а федеральной - всего несколько капель, обозначенных как 'незначительные потери'.
После 'Новостей' Савельев вышел и, впервые мысленно матерясь про себя, стал курить одну сигарету за другой.
'Значит, жизнь идет своим чередом?'. - усмехнулся он, начиная свои размышления, и тут же мотнул головой, задав себе вопрос: - А как это может идти своим чередом то, что происходит здесь?!' И как ни пытался он рассуждать логично, но все равно у него получалось, что своим чередом идут времена года, дни недели, буквы в алфавите, спектакли в театре. Но как война в собственной стране может идти своим чередом?! Как?! Он не мог понять этого, ибо не мог поверить, что вообще может быть черед войне, а уж тем более, как можно сказать, что своим чередом проходят разрушенные здесь жизни людей - школьников и пенсионеров, чеченских женщин и мальчишек, солдат федеральных войск и боевиков. И почему это так - в центре России настает черед школьных каникул и выборов в Думу, а тут - у русских и у чеченцев, у детей и взрослых - настал черед умирать?
Но получалось именно так, что просто в этом краю сейчас наступило очередное время года - война. И, значит, ничего особенного в недавней схватке за базу боевиков нет, это просто суточные колебания температур - действительно глупо объявлять в новостях о смене времен года в каждой отдельной республике или автономной области.
А может, он, солдат Савельев, опять что-то придумывает, а улыбчивая ведущая новостей лучше его знает, кому и где настает время убивать? Она только не уточнила очевидное - правила смены войны и мира и впрямь существуют, но их знают лишь избранные, которые заранее уже все расписали, установив очередность событий по своему, известному только им, закону периодичности. И все это называется своим чередом? И когда пуля пробьет лоб маленького Кидалы? И получат ли мать и невеста Кухаренко похоронку? И кто попадет в заложники? И кому быть корешом ротного? И сколько миллионов долларов из займов МВФ вместо социальной помощи уйдет на этот 'конституционный порядок'? И сколько еще русских рублей не получат пенсионерки-блокадницы и инвалиды чернобыльцы лишь потому, что средств недостаточно для того, чтобы поддерживать сытость одних и бесправие других?
Когда приехала машина с группой журналистов, злости Сергея для детонации было достаточно крохотного сотрясения. Савельев намеренно сел в первый ряд и принял вид самого заинтересованного слушателя. Майор Федорчук выполнял функции политрука. Но, начал он политучебу не с темы войны. Как и в теленовостях, очернив одних кандидатов в Думу и не пожалев сусального золота для других, майор второй темой разговора обозначил ситуацию на Кавказе, сообщив солдатам, что народ полностью поддерживает действия правительства, выступает в его поддержку и просит солдат гнать, громить и убивать.
Для пущей убедительности он сослался на слова какого-то петербургского писателя. Федорчук прочитал по бумажке: 'Пока высшие власти не знают, что предпринять, пока нет в России национальной политики, баркашовцы там на кавказской естественной границе - страшно сказать! - реально противостоят ежедневному ползучему вторжению с юга, своими брутальными методами делая объективно нужное для страны дело. Так охотники в тайге, не имея специальных сывороток, выжигают порохом укус змеи - варварство, конечно, и шрам остается ужасный - но жить-то хочется...'
Не объясняя солдатам, что такое брутальные методы, политрук торжественно сообщил, что нынешняя власть, учтя критику прогрессивных демократических писателей Петербурга, приняла единственно верное решение - любыми методами выжечь ползучий террор.
Потом Федорчук стал перечислять все грехи сепаратитстов, и оказалось, что Иосиф Виссарионович Сталин, устроивший великое переселение народов, хоть и не совсем был прав, но для России в этом убытка не было. Потом пошли рассказы о фальшивых авизо, расстреле колонны в центре Грозного, заложниках, нефтескважинах, которые захватывают бандиты, о взрывах в Москве и других городах, о возмущении народа, требующего от власти прекратить террор и насилие.
- Насилие над кем? - громко спросил Савельев и увидел, как вздрогнул оператор и вопросительно посмотрел на майора.
- Как это над кем? - удивился политрук, явно не понимая Сергея. - Над нами, конечно!
- То есть вы хотите сказать, что те боевики, которые сейчас зажаты в горах, насилуют моих мать и сестру? - улыбаясь проговорил Сергей.
Теперь политрук все понял. Увидев опешившего оператора, он не растерялся и ласковым голосом обратился к нему:
- Снимайте, снимайте... Это очень даже интересненько... Так называемый обмен мнениями... Ну, хорошо, рядовой... - Федорчук вопросительно посмотрел на солдата.
Сергей вскочил с места и отчеканил:
- Рядовой Савельев!
- Садись, рядовой Савельев, - еще ласковее сказал майор. - Я сейчас тебе объясню ситуацию.
В зале было тихо, только сзади Сергея тяжело сопел Кытче Мунам, не зная, чем унять свой хронический ринит.
Федорчук почти слово в слово повторил все, что сказал раньше, а потом спросил солдата:
- Теперь тебе ясно, рядовой Савельев?
- Ясно, - мрачно ответил тот, не вставая с места. - Когда начинается пропаганда, значит все сказанное - ложь.
- Как это ложь? - фальцетом вскрикнул майор.
Савельев встал и неожиданно для себя прочитал строки, которые все эти дни, пока он читал газеты, лезли ему в голову:

Легко народом править, если он
Одною общей страстью увлечен.

- Что ты хочешь сказать этим своим паршивым стишком?! - возмущенно спросил политрук.
- Это Лермонтов... - растерялся солдат.
- Меня твой Лермонтов не волнует, и он мне не указ! - непонятно почему сказал Федорчук. - Ты тут говоришь, что все, что я сказал ложь? Так? И взорванные в Москве дома - тоже ложь? Да?!
- Не могу знать точно! - снова обрел уверенность Савельев, и тут же, торопясь донести свою мысль не до майора, а, скорее, до однополчан, смело заявил: - Как известно из истории, Гитлер тоже инсценировал поджог Рейхстага. И все ради того, чтобы расправиться с демократами.
- Ты зарываешься, парень... - тихо и совсем неофициально сказал майор, покосился на кинокамеру и тут же бодро продолжал: - Но то, что эти дома взорвали террористы, весь мир знает! Это доказано!
- Это могут доказать только следствие и суд... - заметил Сергей.
- И докажут!
- Это точно... - откровенно засмеялся солдат. - Такой машине, как наше ФСБ, да не найти козлов отпущения?! Конечно, найдут!
- Смирно, рядовой Савельев! - крикнул офицер и, вытирая с шеи и со лба пот, сел за стол.
Оператор во время спора ушел в глубь зала и снимал начинающих шуметь бойцов: все солдаты махали руками своим родным, кричали 'Привет!', улыбались, вскакивали с мест, роняя стулья, и стараясь еще и еще хоть раз сунуть лицо под прицел кинокамеры и попасть в кадр, а Савельев стоял перед политруком и с улыбкой смотрел на него.
Федорчук отдышался, краска сошла с его лица, и теперь оно, белое и круглое, перестало отсвечивать капельками влаги, выступившей через слой жира. Тяжело вздохнув, майор тихо произнес:
- Собрание окончено.
Тут же выключилась камера, и солдаты стали расходиться. Кытче Мунам подошел к Сергею и сразу спросил:
- Ты чо оборзел?! Ты хоть знаешь-то, чо тебе будет?
- Какая разница? - улыбнулся Савельев и махнул рукой.
- Псих! - шарахнулся Логинов и убежал от друга.
Вечером Сергей попал на губу за распитие спиртного в расположении федеральных войск. Услышав такое обвинение, он усмехнулся и сказав: 'У нас вся страна - расположение федеральных войск', - сдал оружие.

 
Антифашизм и толерантность STOP NAZISM! Спасти адвоката Трепашкина Rambler's Top100 Молодежное Правозащитное
    Движение Фонд 'Общественный Вердикт' Права человека в России МyЛьТиMеDиЙньIй 
АнТиФaШи3м Подпольный молодёжный полумесячник Институт коллективное действие

Сервис предоставлен Национальной информационной службой inoСМИ.Ru © 2001