Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
 
ПОСЛЕДНИЙ ЗВОНОК

Не оглядываясь в сторону кладбища, Тамир бежал к своей школе. За несколько лет хрупкого мира его село все еще не укрыло ран прошлой войны. Вон, недалеко от школы, едва заросла бурьяном воронка, где в руинах искали всем селом его Любу и детей. В ту бомбежку первая бомба упала на головы русско-польских чеченят. Все это называется - конституционный порядок.
Этот порядок так и не смог за эти годы восстановить ни одного из пятнадцати разрушенных домов селения. Так и стоят они оскорбленные под небом, с которого с присвистом летели на них бомбы. Так и жмутся к земле своими побитыми боками, боясь самолетного гула. Так и не зацвели обожженные абрикосовые деревья в садах. А другие дома, израненные и калеки, разве не боятся они войны? Разве не хотят они мира? Но никого тут не спрашивают о том, хотят ли чеченцы войны? И что нужно этим домам, тоже никого не интересует. Оказывается, они и не принадлежат людям, построившим их. Они - собственность тех, для кого все люди - червяки, винтики, электорат, быдло. Вот в чьих домах гибнут сейчас чеченские и русские дети, едва успев народиться на свет.
Но зачем полевой командир избрал школу, как рубеж обороны? Зачем? Ведь все равно родятся на этой земле новые дети и нужна будет им школа. Они окончат ее и поедут в разные университеты и привезут в аул красивых девушек со всех концов света. И будет тут такая любовь народов! А если сейчас эту школу разрушить, то где станут учиться их потомки, которым даст судьба хоть немного лет детства и мира? Зачем подставлять этот храм учебы под бомбы и снаряды?
Да и так ли это кирпичное здание надежно и пригодно для обороны? Огромные окна начинаются почти от пола. Это правильно, ведь в классах должно быть светло, чтобы дети знали, что учение - свет. Но укрываться за этими узкими полосками тонких стен - дело почти безнадежное. И крыша у здания самая современная, плоская, не привычная двускатная, а залитая гудроном площадка, отделенная от потолков классов второго этажа узкой полоской какого-то получердака. Устроить там огневую точку просто невозможно. Значит, придется отстреливаться из окон кабинетов, смотрящих на дорогу, по которой придут к ним русы.
Когда Тамир подошел к зданию своей десятилетки, работы там шли уже полным ходом. В школьном саду рыли траншеи, укладывали мешки с песком. Значит, тут заляжет первая линия обороны этого здания. Хотя, какой обороны? Подтянут сюда русы свою бронетехнику, несколько залпов и через десять минут один битый кирпич останется на месте кабинетов истории и литературы. И начнется другая история. Но не до нее сейчас. О другой истории надо было раньше думать, всем миром, а не отдавать ее в руки сомнительной чистоты.
Ильяс переговаривался по рации с полевым командиром, занявшим оборону в другом конце села. Русских планировалось пропустить подальше в глубь селения, до самой школы, а там начать шквальный огонь с трех сторон - от кладбища, школы и с небольшой высотки на правом фланге. Это, конечно, не мешок и не капкан, но, как там было под Москвой? - немецкой операции 'Тайфун' приготовили 'Щипцы для орехов'. Вот и они сегодня наколют орехов. День большой впереди. Солнце только взошло.
Тамир посмотрел на окна школы, в которой он преподавал. Никогда бы не подумал, что теперь будет смотреть на них, раздумывая беспристрастно, какое из них лучше всего подойдет для огневой точки, какое обеспечит максимальный сектор обстрела? Протестующее сердце слушать было нельзя. Тут уже не до своих симпатий и воспоминаний. Оставь их в могиле своей души. Тут надо о людях думать. А значит, как ни крути, а придется ставить огневые позиции в собственном кабинете русского языка и литературы и через два класса по коридору - в кабинете математики. Боевой расчет уже ждал у крыльца, и беглое совещание с бойцами дало прежний результат - да, они будут отстреливаться от русов из этих помещений. Кто останется жив, уходит по лестнице через черный ход, и ни в коем случае через парадный - он будет заминирован.
По рации уже передали о выходе мотострелков из соседнего села. Что для них три километра? Одна сигарета, выкуренная на броне. Ящики с обоймами и гранаты уже в школе. Ну что ж, пошли заниматься историей в классе русского языка и литературы.
Тамир лишь на секунду замер у двери кабинета, прикрыл глаза и тут же открыл дверь. Ну? Здравствуйте, дети? Да нет... Из этих огромных окон он крикнет: 'Здравствуйте, русы!'
Учитель подошел к окну. Внизу хорошо видно Ильяса с рацией, окопавшегося между двух старых буков. Перед ним - школьная тропинка, посыпанная мелкой белой щебенкой и цветочная клумба с белой статуей гипсового мальчика в центре. А дальше дорога, по которой пойдут самоходки и БТРы. Он готов. Выставлен в окно крупнокалиберный пулемет. Гранаты лежат рядком на полу под окном. Будем ждать.
Шкаф с книгами и тетрадями стоял совсем близко. Что там в его закромах? Тамир приоткрыл дверцу. На самой нижней полке лежали альбомы его выпускных классов. Он не будет смотреть их. Они не прибавят ему дерзости в бою. Он и без фотографий знает, что стало со многими его учениками. Вряд ли хоть одна треть их соберется когда-нибудь в этой школе. Что еще? О! Расул Гамзатов. Этот номер 'Роман-газеты' Тамир помнит прекрасно, хоть и вышел он в таком, теперь далеком, семьдесят третьем году. Называется 'Мой Дагестан'. До сих пор закладки, нарезанные из тетрадок, сохранились. Первая на двойном эпиграфе. Выглядит он так:
'Малым народам нужны большие кинжалы'. - Так сказал Шамиль в 1841 году.
'Малым народам нужны большие друзья'. - Так сказал Абуталиб в 1941 году.
Кто же против друзей? Но только как-то трудно понять такую дружбу, которую тебе навязывают, укрощая твой народ два столетия, ссылая его за тысячи километров от родины, потом милостиво позволяя вернуться почти через пятьдесят лет лишь для того, чтобы продолжить укрощение.
Что-то кричит Ильяс. Тамир отложил журнал в сторону и выглянул в окно.
- Много русов! Много! - крикнул боевик. - Идут широким фронтом! Не получится котла! По флангам - танки и самоходки. Бээмпэшек колонна! Вертушки в небе!
Учитель покачал головой, а потом ответил:
- Слышал! - и вернулся на пол.
Надо еще хоть пять минут полежать перед боем. Сколько уже сил отняли эти каждодневные бои. Сколько времени прошло после гибели Рустама? Даже снег успел выпасть и растаять. Как хорошо растянуться во весь рост на полу. Когда задрожит земля, он встанет и начнет давать свои уроки из окна кабинета русской литературы.
Что там дальше у Расула Гамзатова? Тамир наугад по закладке открыл страницу. О! Гениальная фраза! 'Пусть Дагестан будет мизинцем в большом и тяжелом кулаке целой страны'. Что ж - разве они не согласны быть мизинцем? Согласны. Указательным пальцем люди имитируют пистолет. Указательный палец жмет на спусковой крючок автомата. Указательный палец спрашивает строго: 'Ты записался в комсомол?'. Нет, упаси их, Единый Всевышний, от роли указательного пальца. Зря Дудаев, их президент, в 93-м готов был предложить царю-Борису свое ополчение, чтобы, в обмен на свободу, удержать для России весь Кавказ: Мизинец в ладони, протянутой для рукопожатия, одно. А в кулаке, да еще в большом и тяжелом?! Вот и сжался кулак:
Понимал ли Расул, Герой Социалистического Труда, что он на самом деле сказал, чьим имперским похотям подливал елей? И как лихо он препарировал историческую правду, рассказав о борьбе Шамиля по-новому, по-коммунистически.
Нет, Тамир не осудит сына Шамиля, русского офицера Джамалутдина, в душе которого одинаково звучали песни русские и чеченские. В его душе тоже много песен Смоленщины. Но мост дружбы, который тот мечтал построить, нельзя строить как Беломоро-Балтийский канал, укладывая его дно костями. Набеги и дерзость горцев никто не отрицает. Только надо бы не забывать, что у каждого народа есть воины и землепашцы. И неволить землепашца, преданного воином и хозяином земли, это значит, и землепашца превращать в коварного воина. Ладони, сжатые в дружеском рукопожатии, легко рисуются на плакатах с белыми голубями.
Тамир хорошо знает русский народ. Он долго жил на их земле. Много у него там друзей настоящих, добрых и талантливых, простых и душевных, людей чести и дела, людей огромной совести и такой самоотверженности, что не восхищаться ими и не любить их просто невозможно. Только как мало еще таких людей в этой огромной стране.
Но есть на Руси и другие, которые в любую минуту готовы верить сочинителям манифестов. Да, он и сеятель и землепашец. Но странная у него есть черта характера - сеять и пахать он может только тогда, когда царь-батюшка докажет ему словом и делом, что его страна - кулак, огромный и тяжелый, как дубина, кулак, одетый в ежовую рукавицу, кулак на вентиле нефтепровода, кулак усиленный кастетами танков и установок 'Град'. Это, конечно, прекрасная идея сделать из всего народа одного большого бестолкового чукчу, а потом, подстелив его под свои огромные бока, вещать всему миру о своей великой духовной миссии. Но зачем тогда обижаться на то, что весь мир шарахается от этой непредсказуемой шестой части суши?
Почему десятки народов, что окружают Россию, так ненавидят ее? Почему? Не одни горцы Кавказа в их числе. А поляки? А Средняя Азия? Украина? Прибалтика? Да, конечно, можно высокомерно усмехнуться, мол, это психология маленькой шавки, лающей на слона. И то верно. Потому что не надо быть слоном в посудной лавке национальностей. А если уж продолжать обращаться к литературным аналогиям, то есть у великого Льва Толстого рассказ 'Лев и собачка', в котором лев эту собачку защищает. А его идея непротивления злу насилием, спросите? И это все верно. Только тут все наоборот: на своей земле чеченский народ противится насилию - злом.
Не одни русские носители этого зла. Нет. Никогда Тамир так не думал. Он верит, что люди поймут рано или поздно, в чем отличие дружбы тигра и укротителя, отгороженных от зрителей железной решеткой, и дружбы истинной, не на страхе воздвигнутой. Вот поэтому ему всегда так жутко, когда его народ убивает сынов того народа, на разум которого он надеется.
Ну? Чего он опять рассердился на Гамзатова?! В конце концов, у каждого своя правда, на собственный вкус. Уже слышен далекий гул боевых машин, полосующих гусеницами землю в полях у села. Значит, надо на всякий случай проститься со всем, что когда-то казалось незыблемым.
Внизу - Тамир знает, он успел заглянуть в окошко на первом этаже - стоит, как и прежде, в кабинете музыки черное фортепиано. На нем Люба играла, давая уроки пения. И порой, рассказывая на втором этаже о поэзии золотого века, он слышал как Люба пела романсы. А на другом уроке слушал песни гор. Это Люба вела свой кружок, хитро назвав его фольклорным ансамблем, а на деле, просто понимая, что не должны дети гор забывать своих песен. Так и жила она: себе и Тамиру пела романсы, районному отделу народного образования - 'шедевры' Лебедева-Кумача, а всем жителям села - песни их предков. А отплясывал ее ансамбль так, что даже в Грозном получили они главный приз на конкурсе самодеятельности. Все эти песни она сама собирала по селам и аулам. И никто ее не просил и не заставлял искать забытые строки и слова, писать ноты мелодий, едва теплившихся в памяти людской.
Может, поэтому всем селом хоронили ее после бомбежки? И плакали мусульмане, придя к нему делегацией и упрашивая разрешить похоронить учительницу по их обычаю. Называли они ее своей родной кровинушкой и твердили о том, что ей место в мусульманском раю.
Вот он - мусульманский рай - гул все ближе и громче. Значит, ползет сюда громада. Да, ему уже давно все равно - будет он жить или нет? И мечты все сбылись последние - видел он и белый снег, и белые могилы. Все. Конец.
Неожиданно для самого себя он стал нашептывать слова любимого романса Любы, который за день до гибели она тихо напевала в саду:

Не уходи, побудь со мною,
Здесь так отрадно и светло:

У края села, в поле, показались первые БТРы.
- Пришли, заразы... - прошептал Тамир.
Ну! Подпустим их ближе! Не обнаруживайте себя раньше времени те, у кого за спиной могилы их предков. Потерпи на высотке, Махмед, отчаянный полевой командир! Расколем орешек! Учитель опустил голову. Расколем... А там недозревшая мякоть - салаги - новобранцы, которые так же, как чеченцы, любят жизнь и своих невест. И что за судьба такая подлая - стрелять в детей? Сколько вот таких русских мальчонок он качал на своих руках, приходя к своим однокурсникам в гости?! И теперь... Давить эту мякоть России?! Что за судьба?!
А! Прощай, школа! Тамир быстро выбежал из класса. Электричества давно нет в Ичкерии. Но где тот колокольчик, которым звонила когда-то в школьном дворе первоклассница Инга? Он должен быть! Со следами маленьких пальчиков дочки. Сохранивший в раковине своей ее звонкий смех. Медный колокольчик с бантиком на макушке.
Тамир выломал дверь кабинета директора школы. Есть! Если вам интересно по ком звонит этот колокольчик, то знайте - это последний звонок сельской школы. По души всех - всех! - погибших в этой бойне.
Учитель поднял его над головой и побежал по лестнице вверх. Из окна он увидел тревожно оглядывающегося Ильяса. Ах, ты черт! Совсем забыл, что решено притаиться и заманить федералов под перекрестный огонь. Тамир поставил колокольчик на подоконник. Махнул рукой, мол, все нормально. Они не услышат сквозь гул моторов слабого звоночка и топота учителя, у которого просто сдали нервы.

УТИ-ПУТИ

Одно село за другим занимали группировки федеральных войск, сжимая в кулаке блокады столицу республики. Вот опять выглядывают из-за оголенных деревьев крыши большого селения. Будет бой или нет? Сразу не угадаешь. То без боев отдают чеченцы свои села, то вдруг в самом неожиданном месте такое устроят, что потом несколько дней в груди что-то ухает от воспоминаний.
Сколько неожиданных сюрпризов принесла республика Сергею за эти дни. Кто сказал, что 'в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань'? Еще как можно! Вот она, налицо - Ичкерия - неукротимый конь и беспомощная лань. То удивит чеченскими старухами, приносящими в расположение русских лепешки и молоко. То горец ошарашит весь мир расстрелом односельчан, и не поймешь - злодей он или сумасшедший. То рыдает совсем по-детски чеченский юноша, прикрывая грудью женщину и крича: 'Меня убейте! Пусть мама живет!'. А через несколько домов находишь у стены трупы русских пленных, пробитых пулями, потом увидишь глаза чеченской девушки, чистые и невинные, и вспоминаешь Бэлу. И тут же какой-то гад бьет из гранатомета 'Муха' в санитарную машину.
Ичкерия. Что за край такой, полный противоречий?! Смотришь на эти предгорья Северного Кавказа и думаешь, ну какие это горы? Там, далеко-далеко, Казбек, окруженный кинжалами и штыками каменных вершин? А тут, разве это величие гор - горбы со стертыми войной вершинами. Но вдруг видишь бурный поток, ворочающий камни. Упаси, Господь, в него попасть - ни Уголек, ни Найда не спасут.
Савельев знает, что у каждого народа есть свои герои и свои подонки. Но называть всех чеченцев бандитами и террористами он себе не позволит. Как же понять - с кем он бьется сейчас, рискуя жизнью? С подонками, купленными и перекупленными, а потом восставшими против своей нанимательницы, назвавшей их теперь незаконными вооруженными формированиями? Да, если бы не было этих подонков и нанимательницы, то не были бы так вооружены те, кого страна быстро перекрестила в бандитов. А может, он воюет с верой? Или с жаждой свободы?
Говорят, два века назад коварные горцы так же орудовали тут на дорогах, угоняли людей в рабство, продавали их. И тут же ярлык - бандитская нация. Так значит, резать ее под корень? А Петербург, названный криминальной столицей России, почему ни у кого не приходит мысли бомбить? А-а-а... Как же - там же дети, старики и женщины. А у чеченского народа, значит, нет ни стариков, ни женщин, ни детей? Бандитская нация и дело с концом - пли!
А прославившийся на всю Россию не поэтическими успехами Мартынов вот так писал о своих кавказских подвигах:

Поля засеянные топчем,
Уничтожаем все у них...
Налетом быстрым, соколиным,
Являясь разом в трех местах,
Мы их травили по долинам
И застигали на горах,
На них ходили мы облавой,
Сперва оцепим весь аул,
А там, меж делом и забавой,
Изрубим ночью караул...

Вот так - 'меж делом и забавой'. Хороша забава - рубить. Русский офицер Мартынов - убийца Лермонтова. И как голубит страна этих убийц, просто удивительно!
Вот уже почти час стоят они в поле перед очередным населенным пунктом, в котором надо восстановить прежний тип правления. Никто к ним не вышел. Тихое село, огромное. Лежит, прижавшись к земле. Сколько так можно стоять? Пошла вперед разведка. Тихо. Проезжают две бронемашины мимо светлых камней мусульманского кладбища, похожего издали на развалины древнегреческих дворцов. Тихо. Слева, на высотке, расселись по деревьям вороны, нахохлились, спят спокойно на толстых ветвях. Прямо перед Савельевым - обыкновенная сельская улица. Хорошо видны впереди старый парк с посадками и белая тропинка, ведущая к двухэтажному кирпичному дому с высоким крыльцом и большими окнами. И никаких признаков жизни. Разведка осторожно идет впереди. Вот уже и кладбище за ее спиной, и дома молча провожают бойцов в глубь села. И ни одна ворона так и не шелохнулась на дереве.
А полк широким фронтом стоит в поле и ждет - что привезет разведка? Комполка тут, рядом, не отсиживается в обозе пункта управления. А вчера, даже когда его ранило в руку, не ушел с поля боя. Орал, матерился, прижимая ладонь к животу, но шел с ними вперед, не пригибая головы. И сейчас переговаривается с разведчиками, скрывшимися за высокими деревьями парка.
Когда разведка вновь появилась на окраине села, все облегченно вздохнули. Значит работы и не будет. Сзади подглядывает через их плечи милиция, тоже ждет. Войска сдадут им эту жилплощадь - зачищайте. А солдаты вернутся в полевой лагерь - на ужин да письма писать.
Ну что ж, поехали! Зачистим, подметем, принимайте господа хорошие, отвоеванную у варваров территорию Российской Федерации.
Почти одновременно со всех флангов двинулась техника. Туда, к воронам на высотку - самоходки, тут и вдоль кладбища - БТРы и машины пехоты. Разведчики едут навстречу, машут руками, радуются, гадают, какой крупой разнообразят их обед. Командир разведвзвода выехал вперед, что-то спрашивает и сразу говорит в рацию.
Вот уже и кладбище сзади, и вороны на другом краю села удивленно рассматривают самоходки, и Сергей уже видит серовато-белую очень мелкую щебенку на тропиночке и здание с огромными окнами. 'Так это школа!' - улыбается он, а БМП несется по дороге вперед. Вдруг вороны резко взлетают, но карканья их совсем не слышно. Только грохот и стрельба.
Ах, ты разведка! Да куда же ты смотрела?! Уже клубится дым и слева и справа. И подбита головная бронемашина. Тут уже не надо давать приказ. Солдаты сами сразу же слетели с отогретой задами брони, залегли, кто где, озираются, приглядывая местечко для укрытия. Эх ты! Разведка! Уже корчится в грязи раненный новобранец и держится за плечо другой.
Из здания школы застрочил пулемет. 'Ах, вы гады!' - ругнулся Сергей и кинулся в школьный сквер. Совсем негде укрыться. Это не зеленка с ее кустами развесистыми. Тут деревья одни рядками стоят, все ухожено, чистенько. А стволы их не очень толстые. Но ничего - на одно ухо хватит. За Сергеем полз Кытче Мунам. Правее залегли цепью по парку новобранцы. Стараются пацаны не подавать вида, что им не по себе все еще в этих боях, но посматривают на ветеранов неуверенно, хоть и ползут вровень с ними. Сергей теперь не салага - вон они, там справа. Уткнулись носами в землю и стреляют наугад. Что за ерунда?! Разве так воюют?! Ну-ка, вперед! Сергей не собирается тут валяться целый день. Прошляпила разведка засаду, так пехота покажет как надо!
Ну что, пули, носитесь?! Ах, как вам хочется поковыряться в наших мозгах - о чем там таком патриотическом думают русские солдаты во время боя, когда молча жмут на курок? Никакой патетики, госпожа смерть! Мозг в эти минуты - комментатор. Сам себе рассказывает о том, что видят глаза. Только не футбольное поле они обозревают из комментаторской кабинки, а натуральную бойню через прицел автомата. И счет ведется не на забитые голы, а на тела убитых. И в этом варварском идиотизме войны - и мысли идиотские. Не до философских глубин миропонимания, когда мат и пули заполняют бездушное пространство. Здесь души отлетают не только у мертвых, но и у живых. А потом? К некоторым возвращаются. Как повезет...
Сергей никогда не орет в бою. Видимо страх ему попался какой-то молчаливый. Сидит где-то трусливо. Может, и хочет он вырваться, да солдат ему житья не дает, знает, что ни в коем случае нельзя давать ему волю во время боя - загубит.
Махнув рукой новобранцам, Савельев сразу же, глядя только вперед, быстро пополз к облюбованному местечку - бугорок клумбы, окруженный ровным рядом белых кирпичей, похожих на зубы. А в центре цветника - постамент. На нем - ах, ты чудо! - на мяче, да на одной ноге, стоит пионер, закинув вторую ногу назад. И по какому мячу он хочет ударить, если сам на мяче стоит? Вот дурик! Шваркнешься носом, салага, будешь знать, как на поле боя в футбол гонять!
Сергей оглянулся. Ага! Поняли салаги, пыхтят, ползут. И Кытче Мунам уже рядом, присматривается - куда пальнуть. Так, разберемся. Откуда бьют по ним? Из двух окон школы. Ясно. Нашли где засесть! И перед крыльцом окопались. С земли гранатометом лупят. Хитрые. Какая альтернатива! Кого хочешь выбирай, да? Выбрал уже! Пли! Еще раз! Эй, салаги, не суетись, целься, нечего ворон искать в небе, давно улетели! Еще раз. Ах ты, пионерчик! Подставили мы тебя! Катится голова по черной земле. Гипсовая. Белая-белая! И пустая! Нормально! Так и должно быть! Ах ты, гадючье окно! Кытче, вместе палим! Эй, салажня, подтянись! На зарядку - становись! Да лежите вы, лежите. Только стреляйте, ну хоть иногда! Вашу мать! Ага... И руку пионеру оторвало... А с салагой на правом фланге что? Голову запрокинул. Рот нараспашку. Кровищи - гейзер! Так надо же стрелять, а не ползать перед врагом! Кытче! Пли! Жалко салагу! Такой смешной был. Весь в веснушках, как Антошка из мультика.
О! Колпак в черной маске выходит вперед! Прилетел воробей стреляный! Контрактник десятерых салаг заменит. Еще очередь! Кытче! Пли! Колпак тут же выбегает вперед, обходит одно дерево, второе, голевая передача, рывок, удар! Го-о-ол! Заткнулся гранатомет у крыльца. Так его! Будешь знать, зараза, как детей в школу не пускать!
Кытче!!! Что с тобой?! Покажи-ка-сь! Ах ты, Боже! Так это же нога пионера тебе на голову упала! Не бзди, дорогой! Она тоже пустая. Как и весь этот трухлявый пионер! А морда-то теперь у самого, как у гипсового футболиста.
Маска снова выходит один на один с противником! Ну, Колпак! Бросок! Недолет! Мяч попадает в штангу. Дерево падает. Трещит пулемет. На постаменте теперь одна бедная и бледная ноженька пионерчика. Стоит на цыпочке своей. Ну? Шлепни, мальчик, по мячику! У тебя же есть одна ноженька! А у салаги Снегирева вчера обе сразу оторвало. И ничего, улыбается и говорит: 'Обидно...'
Пали! Жми на газ!
Сергей посмотрел по сторонам. Все живы? Уже нет? Нормально. Война. Колпак резко меняет позицию и заходит справа. Ах ты, виртуоз жизни! Как тебе все удается? И баб по две штуки сразу трахать. И паюсную икру жрать прямо в центре военных действий. И под пули не попадать. И стрелять, как инструктор на стрельбищах. А гранаты кидает - ну просто загляденье. Блеснул глазищами из дыр маски и почти не примеряясь - швырь! И баста! Из окна дым пошел! Ага! Все равно отстреливаются? И я подкину! Получай! Не вышло. Значит, надо поближе подползти. Трата-та-та-та! Эй, бледная поганка! За мной! Чего смотришь, Кытче? Умора - вся рожа припудрена белым гипсом.
Ну, пока, нога на шаре. Спасибо тебе пионер, пал ты смертью храбрых в лютом бою. Прощай, салага. Тебя подберет похоронная команда. Тра-та-та!
А мы к школьному крылечку. Вот уже и мешочки с песком видны. Ага. Надо проверить. Закинем-ка туда несколько осколочных! Не забудь чеку снять, салага! Найда! А ты зачем сюда приползла? Дура! На место! Лежать, Найда! На место! Тут не яма! Лежать! Лежать!
Ну? Чего там в окопчике? Штильчик, говорите. Тихо... Проверим. Ползем. Суки, из окна засекли. Тра-та-та! Колпак, подмоги! Салаги сортир тут устроили! Вот так! Спасибо, Колпачище!
Вот мы и в окопе. Ага! Явно наспех вырыли. А вот и убитые. Вот так, господа боевики! Ага, на бруствер их! Колпак знает, как из людей делать мешки с песком. Две-три гранаты. Шлеп! А потом успевай переваливать тела. Найда, не лезь. Ох! Шла бы ты на место!
Хорошая огневая позиция. Из одного окна сразу же после броска контрактника стрелять перестали. Горит какой-то кабинет. Так, значит, совсем немного осталось. Что за башка там такая белая мелькает в окне? Неаккуратный дядька! Пиф-паф! Не попал. Еще раз. А мы - тра-та-та! Жив, гад! Жалко. Да чего же он в окно-то все время высовывается?! Тоже, что ли, гипсовый, с пустой головой? Кто так воюет?! Откуда ты такой интеллигентный взялся? Ну! Салаги! Он, кажись, там совсем один остался?! Поддайте дяде с гипсовой башкой! Ах ты, какой суровый! Огрызается... А калибр-то, калибр-то у него какой! Круто! Хорошая штучка. И у нас тоже кое-что по твою душу есть! Ну-ка, Кытче Мунам, пальни по нему из их же гранатомета! Да ты прицел-то смени! Твою мать! Ах ты, белобрысый! Сип ты белоголовый! Ну, ты! Ишь как влупил! Всех прижал к холодной стенке окопа.
Протирая глаза от земли, брызгами разлетейвшейся от удара пули, впившейся в бруствер, Савельев посмотрел себе под ноги и вдруг, рухнув на дно окопа, закричал:
- Найда! Найдочка... Найда!!! Как же так? Ну? Ты что?.. Найда... Сволочь! - резко встал Сергей и злобно заорал: - Достану, сука! Бандюга недорезанный! - он снова тихо опустился на дно окопа и погладил овчарку: - Найда! Как же ты так?!
Глядя на школу через завесу слез, Сергей разрядил весь рожок в окно. Тихо. Не отвечает. Колпак, не снимая маски, грызет дымящуюся 'Беломорину'. Все умудряется делать на войне. Лихач! В атаке он единственный, кто еще и курит во время боя. Понт у него такой. Но в бою держит крепко в зубах только свой 'Беломор'. В лагере, как фраер, посасывает сигаретки с фильтром. Их у него в подземелье - ого! На полк хватит.
- Ребята... - прошептал Сергей и вдруг громко на весь школьный двор закричал: - Я этого суку сам доставать буду! Я за Найду ему яйца оторву! Не мешайте! Дуэль будем делать.
Из окна никто не высовывался. Где-то из разных концов села еще были слышны редкие выстрелы, но по звукам уже понятно, что отстреливающихся мало. Значит, бегут боевики. А рядом на дне окопа лежит спасительница Найда. Язык будто прикусила, а из уха течет густая черная кровь. Лежит на боку, словно жарко ей и спит она. Только вот уши ее не вздрагивают во сне. Кровью забиты.
- Ты! Скот седой! Выглянь в окошечко! - крикнул еще громче Сергей, и салаги заулыбались. - Ты мою собаку убил! Она меня от смерти спасла! Слышал? Сука! А ты убил ее! Я все равно тебя достану! Никому не стрелять! - строго предупредил Савельев своих и сурово посмотрел на Колпака с гранатой в руке. - Я сказал! Я сам с этой сволочью разберусь! - солдат снова поднял глаза к окну второго этажа школы и заорал: - Ты, гад! Я вызываю тебя на дуэль! Сейчас я такого Грушницкого из тебя сделаю, сука! Ну? Чего? Ссышь? - и он вальяжно запел: - Не уходи! Побудь со мною! Здесь так отрадно и светло! Гранатой метко я накрою уста и очи, и чело...
Салаги громко засмеялись. Из окна никто не отзывался. Сергей разложил перед собой несколько осколочных гранат, проверил магазин автомата.
- Готово... - шепнул он и быстро закинул первую гранату в окно.
Клубы дыма повалили из класса. Запахло горящей бумагой. Никто не стрелял. Дым, почти молочно-голубой с черными прядями гари, поднимался вверх, облизывая стену школы и улетая за крышу. В очистившемся проеме окна Сергей первым увидел фигуру боевика. Он стоял во весь рост. Было видно хорошо его седую бороду с красными пятнами и взъерошенные волосы. Чеченец стоял у окна и держал руки у горла. По ним обильно текла кровь, а он, не обращая на нее внимания, зажимал свою рану и в упор смотрел на Сергея.
- Ну, бля! - дал очередь Савельев.
Боевик разжал руки и упал животом на подоконник, свесившись вниз головой. Дзинькнул, приземлившись под окно, старый протертый школьный колокольчик. Чеченец висел, опустив руки вдоль стены так, словно изо всех сил тянулся к окну первого этажа. Кровь стекала по кирпичной кладке школы, капала на колокольчик, ползла вниз по стене и белым деревяшкам рамы, замазывая острые углы ее разбитых стекол красной краской.
- Ура! - закричали солдаты.
Сергей улыбался. Он выиграл дуэль. И отомстил за собаку, которая спасла ему жизнь.
- Ну? - спросил Логинов.
- Не торопись, - остановил Савельев. - Может, там еще какой герой прячется? Посидим... Перекурим...
Курили намеренно открыто, не скрываясь. Высунется кто-нибудь или нет? Устроят им ловушку в школе? Надо же зайти внутрь. Зачистка, так зачистка. Да и хочется посмотреть - сколько там их было? Против какой силы они шли своим взводом новобранцев во главе со вчерашним салагой?
Звуки боя совсем стихли. Боевые машины проносились по дороге, и грязно-зеленые тела их мелькали на фоне голых стволов старых, не раз уже расстрелянных, деревьев.
- Ну, пошли... - не удержался Колпак. - Менты припрутся с минуты на минуту... И будет нам тогда - ути-пути! Ути-пути! - контрактник пошевелил двумя пальцами, направив их в глаза салаги. - Плакали ваши трофеи! Сами обшмонаем... Пошли!
Колпак поднялся в полный рост, оперся руками о край окопа, но потом вдруг остановился:
- Минуту! Сейчас! - пригрозил он пальцем солдатам и тут же кинул гранату в парадную дверь школы. - Ага... А теперь, пошли...
Савельев еще раз восхитился Колпаком. Угадал же парень! Грохнуло так, что даже голова убитого вскинулась на мгновение и громко ударилась о стену. Каждому из этих салаг стало ясно, что этот контрактник, любитель давать по мордам новобранцам, спас им сейчас жизнь.
В школе было тихо. Солдаты разделились на две группы и поднялись по боковым лестницам на второй этаж. Часть бойцов пошла в одну рекреацию, вторая - в другую. Сергей заранее знал, куда ему идти. В тот класс, куда кинул он гранату. Надо же посмотреть на того гада, который убил Найду.
Савельев вошел в класс. Боевик все так же вываливался из окна. Он бы, действительно, упал, если бы не зацепился ногами за свой крупнокалиберный пулемет, стоящий на перевернутом на бок шкафу. Из шкафа, как снежная лавина с гор, сползали пачками ворохи белой бумаги. Сергей осмотрелся. В углу лежал на спине и раскинув руки еще один боевик. У другого окна - двое, крест-накрест. Колпак метко попал в них. Помнит, что именно под этом окном его трофей. Шмонает. К Сергею-дуэлянту не подходит, знает, что седого трогать нельзя.
У окна, из которого висел боевик, лежали горы нетронутых боеприпасов, а в пулемет даже лента не была заправлена. Лежала рядом, как дохлая змея. И что за блажь нашла на этого седого старца? Савельев вспомнил бой и дуэль. Да этот чеченец мог сто раз забросать их всех гранатами. Но почему-то не стал. Жить, что ли, надоело? Или вообще все надоело? С таким-то арсеналом, стоять в окне и безответно слушать русский мат?
Бумаги догорают в другом шкафу. По стене развешаны портреты. Господи! Классики русской литературы! Вон, у Гоголя левый глаз прострелен! У Чехова пенсне пробито! А Льва Толстого-то как изрешетили! Подкопченный Белинский болтается на одном гвоздике. А Пушкина сама Наталья сейчас бы не узнала - не опознать. Одни баки эфиопские остались. И Лермонтов почернел от копоти, на Колпака в маске похож, только глаза чуть-чуть видны.
Подходить к убитому вдруг расхотелось. Сергей успел подумать про него: 'Урод... Такой класс испоганить!'. Он присел на корточки и поднял с пола альбом. У тех двух деревьев, между которыми был окоп, сидели ученики с букетами цветов. В центре - учитель. Молодой красивый чеченец. А внизу написано белой ретушью: '1993 год. 10-б класс'.
- Ну чо, есть у твоего баксы? Ты быстрее давай... - поторопил из угла Колпак и подошел к следующему трупу: - Ух ты! Ути-пути! - пошутил он, ногой переворачивая убитого вверх лицом.
'Пути-ути... Тоже мне, шуточки...' - рассердился Сергей и подошел к окну. Он схватил боевика за ворот комбинезона и резко рванул его тело к себе. Чеченец упал спиной на шкаф, пулемет сдвинулся в сторону, уступив мертвому место.
Сергей рванул на боевике куртку, она распахнулась, и солдат сунул руку во внутренний карман убитого. Он сразу почувствовал, что там что-то большое, плотное, и, доставая пакет, немного даже боялся - а вдруг боевик сам себя заминировал? Но оказалось, что в полиэтиленовый пакет были завернуты какие-то бумаги. И как он их не прострелил последней очередью? Чуть выше бы взял, и была бы тут макулатура. Савельев еще раз посмотрел на убитого. Вот, оказывается, почему он держался руками за горло. Как кинжалом полоснуло чеченца осколком. Можно было и не стрелять:
Савельев посмотрел на пакет. Что там такое тяжелое? Солдат откинул в сторону упаковку. А-а-а... Документы. Паспорт. А это что за красная корочка? О! Диплом с гербом Советского Союза. Он развернул его и сразу прочитал то, что было написано от руки: 'Аксаеву Тамиру Алибековичу'. Дуэлянт посмотрел на убитого: 'Значит ты, Алибекович, мою собаку убил. Ну и где же ты учился, гад? Ага. Настоящий диплом выдан... в том, что он... поступил... окончил... Господи!.. - прошептал Сергей. - Окончил Ленинградский университет?!'.
Солдат еще раз посмотрел в диплом Тамира, потом на горло боевика и, прикрывая глаза, прошептал:
- Факультет филологии...
Сергей даже вкладыша смотреть не стал. Диплом был красный. Все ясно. Что за ерунда? Как же так? Как?! Петербургский университет! Его мечта... Город на берегу Невы... И этот Тамир! И филология... И русская литература... Бог ты мой! Что за дела?! Сергей схватил паспорт боевика. Откуда он? Где родился? Сколько ему лет?! Развернув документ солдат увидел молодое лицо того самого учителя, который только что улыбался на школьной фотографии. Савельев даже поднял альбом и удостоверился в том, что не ошибся. Да. Он самый. Этот Тамир Алибекович. Пятидесятого года рождения... Чертовщина... Мама тоже - пятидесятого. Солдат положил альбом рядом с мертвым. И куда теперь деть эти документы?
Он посмотрел на убитого. Вспомнился недавний кураж. Дурь какая! Дуэль... Грушницкого из тебя сделаю... Гранатой метко я накрою... Савельев положил документы на грудь Тамира и посмотрел в его лицо. Господи, как постарел этот человек за каких-то шесть лет! Настоящий старец. Совсем седой. Лишь редкие пряди черные в бороде еще держатся чудом. А волосы нежно-серебристые, как паутинки осенние. И даже в полумраке школьного кабинета блестят. А поверх них черно-красные сгустки крови. И тоже блестят... Все лицо в бороздах, словно этот человек так сильно сморщился от боли, что не смог потом разжать своих сведенных мышц и зацементировала скорбь эти складки на его окаменевшем лице. Какой старик! А он, мальчишка, - дуэль... Сергей замотал головой... Хватит...
Что еще в пачке бумаг? Надо скорее уходить... Пусть Колпак сам дальше шмонает. С рядового Савельева уже достаточно. Что там такое твердое? Сергей отбросил в сторону какие-то бумаги и фотографии. Карманная книжка.
- Бог ты мой... - сел рядом с убитым солдат. - Мой Лермонтов...
Он приоткрыл книгу. На полях были написаны красным какие-то непонятные слова, вопросительные знаки. Иногда строки стихотворений были подчеркнуты. А некоторые - дважды. Вот это он возьмет себе. И пусть это будет самое настоящее мародерство, но эту книжицу, точную копию своей, он посмотрит повнимательнее. Не рассматривая больше бумаг, Сергей положил их на грудь боевика, а потом расстегнул свой бушлат и упрятал трофей во внутренний карман вместе с тем томиком Лермонтова, который он непонятно зачем таскал с собой.
- Ну? - спросил Колпак.
- Ничего... - махнув рукой на документы убитого, ответил Савельев и спросил: - А кто их выносить будет?
- Не беспокойсь! - махнул рукой Колпак, переворачивая ногами ворох бумаг и альбомов, вывалившихся из шкафа. - Это уже не наша забота... Кому надо - придут и заберут.
- Хорошо... - покосился на седого старца солдат.
Колпак машинально перевернул страницу альбома и стал рассматривать фотографию. Что его так заинтересовало? Может, догадался о чем? Сергей заглянул через плечо. Снова групповой портрет 10-б класса. Только на этом снимке было со школьниками еще много и других учителей. Рядом с Тамиром сидела удивительно красивая женщина с белыми волосами. Она держала учителя под руку и улыбалась. Контрактник опять сделал пальцы вилочкой, пошевелил ими и ткнул в фотографию:
- Ух ты! Ути-пути, ути-пути... Какие девочки, ты глянь...
- Пошли! - резко ответил Савельев. - Мне Найду хоронить надо!

ЗНАКОМСТВО

Разобраться в надписях Тамира было невозможно. Сергей совсем не знал чеченского языка. Он снова вспомнил поэта, книгу которого теперь изучал заново. Лермонтов не только воевал в этом краю, но он еще и старался понять его. Пусть немного, но он знал язык того народа, с которым пришлось ему воевать. А Савельев ни слова не знал по-чеченски. А потом он подумал, что вот надо же, человек, которого он убил, наверняка русский язык знал лучше его. Вот и весь враг. И хоть ничего нельзя было разобрать в надписях чеченца, но открытий Сергей сделал много.
Оказывается, те же самые строки, которые были подчеркнуты у Тамира, Савельев тоже отмечал огрызком карандаша. Именно эти слова поэта сам себе он цитировал, мысленно споря с майором Федорчуком, используя их как доказательство своей правоты. То, что у Тамира было подчеркнуто дважды, Сергей в своей книжице подчеркивал трижды, четырежды и до конца продолжал строку длинным рядом восклицательных знаков. Еще в первые дни военной компании была у него тайная мечта познакомиться хоть с одним чеченцем, поговорить с ним, попробовать понять, поспорить на равных, уяснить для себя - насколько этот народ враг. Познакомился. Так познакомился, что на душе уже целую неделю тошно. Знакомство, такое, что плюнуть себе в лицо хочется - так противно вспоминать, как обзывал он этого старца бандитом и гадом.
Самым мучительным в мыслях Сергея было то, что он вдруг понял совсем другой, иной смысл слова 'братоубийство'. Как принято говорить? Все люди - братья. Ничего нового и особенного. Это воспринимается как некий символ, нечто очевидное и обыденное, например, есенинское: 'И зверье, как братьев наших меньших, никогда не бил по голове'. Ну, раз зверье - браться меньшие, то уж все люди - тем более. Но раньше, когда изо всех сил старался Сергей вести прицельный огонь, символизм забывался. Есть враг и не до рассуждений о братстве. Тем более, что под братством этим привыкли подразумевать все же какое-то биологическое братство, род весь людской, короче говоря - Homo. А люди - не ангелы, по которым стрелять нет причин.
Но книга Тамира все перевернула. Он читал подчеркнутые и обозначенные строки и, сам не замечая того, задавал хозяину книги многочисленные вопросы, мысленно разговаривал с ним и даже спорил, не понимая несоответствия дел и духа этого чеченца. Этого Аксаева, оказывается, так же, как и Сергея, задевали определенные строки, он явно принимал их и соглашался с ними. Но он же брал в руки автомат и лупил по русским! Разве можно сказать, что учителя кто-то заставил идти на эту бойню? Он же не призывник, не салага, которому приказали стрелять и он палит лишь бы куда, а мысленно просится к мамочке и блинчикам с малиновым вареньем. Значит человек, способный убивать добровольно, тоже может любить Лермонтова? Ведь не с Кораном на груди он погиб, а с томиком стихов русского поэта. Это больше всего ошеломляло. И судить человека, жизни которого он совсем не знает и не представляет, за то, что тот взял в руки оружие, Сергей не мог.
Только одно теперь ему было ясно, что гадом и бандитом назвал он Тамира напрасно, ибо совершенно не верилось солдату в то, что человек, так внимательно читающий Лермонтова, может быть бездумным носителем зла. Но самым печальным было то, что вот именно с таким чеченцем он мысленно спорил когда-то, пытаясь хоть что-то понять в этой войне. И сам же его убил.
Строки, подчеркнутые красной пастой, навязывали еще и другое - этот человек по духу был так близок русскому парню, как никто из его боевых друзей и даже друзей детства. Вот тогда именно дошел до Сергея этот второй смысл слова 'братоубийство'. Мало того, что мы уничтожаем, чем можем, своих братьев по крови, так мы еще и убиваем тех, чьи мысли - двойники наших. Мы, всю жизнь ищущие того единственного друга или любимую, жаждем в этом поиске найти человека, который нам близок по духу и поймет нас так, как даже родные порой понять не могут, когда даже в себе разобраться человек порой не в состоянии, оказывается, убиваем копии душ наших. Кровь стала дешевле бензина, и в пекле борьбы не за правду и душу, а именно за эти нефтепродукты, за какие-то свои влияние и порядок люди стреляют не в сердца, а в души, миры, мечты, надежды, в людей, которых потом ищут по свету, чтобы поделиться с ними своими чаяниями, мирами и мечтами. Так с кем же делиться мы скоро будем?
Сергей не хочет раскрывать свой духовный мир Колпаку, не попадающему под пули. А вот этому Тамиру Алибековичу он бы все рассказал о себе! Все! Но он убил этого человека. И может, как раз того единственного на всей земле, который не стал бы смеяться над его сентиментальностью и стихами, мечтами и страхами. Все! Нет на свете этой души. Нет! А там, на той стороне фронта, много других душ, разных, которые, быть может, тоже могли бы стать родными кому-то, и давно их ищут и ждут в своих мечтах его однополчане, школьные друзья, знакомые, отец, мама, Алиска, одинокие женщины и та девушка Оля из Петербургского университета, которая, вполне вероятно, сидит сейчас именно на том самом месте в аудитории, где когда-то Тамир Алибекович строчил лекции по русской литературе XIX века.
То село уже далеко позади в тылу. Куда увозят трупы убитых боевиков? Где теперь могила учителя? Кто поклонится ей? Сколько вопросов теперь...
Еще раз, уже издали, Сергей видел седую голову старца. Пока он копал Найде могилу под деревом, где ее убило, в школу пришли другие солдаты. Они вынесли всех убитых боевиков в школьный двор, выложили их вдоль стены, задрали на них одежду, спустили штаны, проверили каждую складочку их комбинезонов. Приехали даже операторы. Журналист, как всегда стоя на фоне трупов, тараторил о том, чего не видел - рассказывал о тяжелом бое и захвате села, которое, оказывается, было важным стратегическим пунктом, дающим преимущества и зеленую дорогу к столице республики.
Сергей сразу увидел в ряду погибших боевиков белую голову Тамира, но к нему подходить не стал. На душе и так было тошно, уже какая-то заноза скребла совесть и будоражила мысли. А ведь тогда Сергей даже и не догадывался о том, какие открытия сделает он, внимательно рассмотрев книгу боевика. Вспоминать это было тоже неприятно, ибо сейчас, и он знал это точно, он бы подошел к убитому.
Всю неделю маршей и боев солдат даже представлял себе, что потом, когда будет мир, он сможет вернуться в это село, расспросить мирных жителей об учителе. Эта идея манила сильно, звала к той школе, к парку, где похоронена Найда, к людям, которые знали Тамира Аксаева. Но порой становилось страшно - а вдруг там, в селе, живут его родители, жена, дети? И что? Он должен признаться им, что он убийца, что он за несколько минут до гибели чеченца обзывал его бандитом, гадом, пел ему переделанный на военный лад русский романс, пошло вызывал на дуэль учителя, отстреливающегося из того класса, где он когда-то преподавал. Иногда Сергею казалось, что так и надо ему сделать - прийти и сказать: 'Я убийца!'. Но потом становилось просто страшно. Как смотреть в глаза этим людям? Как? И как вообще теперь жить, если невозможно забыть об этом? А украденный с груди мертвого томик стихов всегда рядом и еще таит в себе множество ответов на вопросы, после которых раздумья станут еще тяжелее и мрачнее. И что потом? Он непременно прочтет все, что написал на полях чеченец. Он выучит язык этих людей. И будет учиться в том ВУЗе, который окончил Аксаев. А как быть сейчас? Как воевать?
Воспоминания о Петербургском университете почему-то перестали будить в солдате светлые мечты о студенческой жизни, которая ждет его в этом городе. Теперь Савельев вспоминал во всех подробностях только один день, проведенный им в северной столице - 17 июля 1998 года.
Сотни тысяч туристов и жителей Санкт-Петербурга, вооружившись биноклями, фото- и видеокамерами, заполнили тогда набережные, мосты, площади и улицы города, по которым должен был проехать в Петропавловский собор траурный кортеж, сопровождающий неизвестно чьи останки - то ли семьи Романовых и погибших с ними слуг, то ли простых екатеринбургских обывателей, расстрелянных чекистами в разгар красного террора. Десятки миллионов людей России следили по телевидению за прямой трансляцией похорон. В тот яркий солнечный день Сергей смог протиснуться в толпу у Петропавловской крепости и даже видел представителей царского рода. Но теперь он не потомков великой династии вспоминал, а простую русскую женщину. Увидев близко от себя вышедшего к людям нынешнего главу рода Романовых, она протянула ему цветы и со слезами на глазах, надрывно и совершенно искренне, истерично воскликнула: 'Простите нас!'.
Вечером, когда все абитуриенты, забыв о зубрежке, смотрели телерепортажи, он опять слышал эти слова покаяния русского народа. Их произносили абсолютно все - и политики, и лидеры партий, и патриарх Алексий II, и знаменитые деятели науки и культуры, и артисты, и писатели, и простые люди, такие, как та женщина, рыдающая у стен Петропавловской крепости. Тогда Сергей был просто восхищен этим порывом всего русского народа, сумевшего просить прощение у династии не за свои злодейства, а за те, в которых были повинны их деды и отцы. Ему казалось, что это всенародное покаяние действительно имеет огромный нравственный смысл для нации, и действительно было плевать на то, чьи там кости в этих роскошных гробах. Для себя Савельев это покаяние осознавал не только как горькое раскаяние за убийство членов и слуг царской семьи, а как признание того, что все кровавое прошлое страны теперь отвергается навсегда, и пушечные залпы у стен крепости, казалось, возвестили всему миру - отныне покаявшаяся Россия поистине ступила на путь добра и благородства.
Траурную процессию и миллионы людей на улицах царской столицы, он воспринял как праздник духовного перерождения нации, в котором похороны казались ему символом очищения, а слезы, смывающие позорные пятна истории - долгожданной реальностью, обещающей отныне светлый путь к миру. 'Как искренне все каялись! Боже! Как искренне!' - удивлялся теперь Сергей, вспоминая лица простых петербуржцев, знаменитых политиков и важных служителей церкви.
А сегодня в его стране - эти же самые люди! и опять предельно искренне выражая свои чувства! - громогласно и настойчиво требуют убивать тех, кого очередная власть объявила врагами. Это просто ошеломляло Сергея: 'Так вот цена вашего покаяния! Вчера истерично рыдали над останками всего лишь одной - одной! - семьи и просили прощения за зверства своих предков, вдохновленных идеей диктатуры пролетариата, а сегодня, сменив вывески на дверях кремлевских кабинетов, опять требуете - крови! крови! крови! И не одной семьи, а тысяч! Многих тысяч! А патриарх Алексий II, чуть больше года назад отслуживший молебен за всех невинно убиенных и призывающий православных к покаянию за расстрел царской семьи, сегодня благословляет эту войну в Ичкерии! Благословляет! Войну! А значит, и неизбежные убийства безгрешных - мирных жителей, женщин и детей разных национальностей!'.
'Как это понимать?' - недоумевал он. Почему все россияне жалеют миловидного наследника престола и никому не жаль тех, кто сегодня еще жив и молит о сострадании? Почему никому в голову не приходит мысль о том, что тут, на Кавказе, тоже - точно такие же, как царевич! - дети с наивными и добрыми глазами?
Да, детвора Ичкерии - не царские потомки. На пони они не катались, пирожными не объедались, и слуги им не надевали шелковые чулочки и корсеты. Дети и женщины Кавказа удостоились от россиян других почестей - холода, голода и бесправия. А народ России, год назад искренне кающийся у гробов убиенных, снова просит для своей страны сильную руку с доктриной национальной идеи. Гневно требуя порядка на Кавказе, он не задумывается над очевидным - что во имя своего сытого спокойствия, вместе с тем требует и гибели малышей чеченской земли, которые так же, как царевич Алексей и его юные сестры, становятся невольными жертвами очередной политической расправы и борьбы за власть.
Как, оказывается, избирательно наше русское великодушие! Расстрел в доме Ипатьева считаем национальным позором, а горе чеченского народа - доказательством наших чести и достоинства. Да кто-нибудь подумал хотя бы раз о том, что в жизни их внуков и правнуков тоже может настать очередной день всенародного покаяния? Только тогда России придется просить прощения у народов Кавказа, а патриарху смириться с тем, что он читает молебен за упокой иноверцев:
Размышляя об этом июльском празднике покаяния, Сергей вдруг начинал злиться на себя за тот свой прошлогодний восторг, за наивность юнца, поверившего в глубокую искренность слов своего народа, на деле устроившего миру очередной фарс, с каррарским мрамором - для одних и реактивными установками - для других. 'Кто мы?!' - с отчаянием спрашивал себя Сергей после еще одного знакомства с чеченцами. В занятом недавно селе, солдаты, как всегда под руководством Колпака, загружали в боевую машину очередную партию продуктов из магазина. Жители села жалкой кучкой стояли в сторонке и молча смотрели на разграбление. Два старика осмелились подойти к БМП ближе, и Савельев четко услышал, как один из них, указывая трясущейся рукой на салаг и качая головой, сказал без тени возмущения, а смиренно, словно речь шла о плохой погоде: 'Уий!.. Уий!.. Приходят милиционеры - грабят. Приходят освободители - грабят. Лучше б никто не приходил... Вах, вах, вах...'. А второй старик тихо повторял: 'Бах-ду, бах-ду...'.
Двигаясь вместе с армией в глубь республики все дальше и дальше от того села, где он убил Тамира Аксаева, Сергей удивлялся переменам, происходящим с ним. Одно время, когда он из салаги вырос в наставника новобранцев, он ощущал себя человеком свободным, стал смелее в бою, увереннее вел себя в части и с Колпаком, но после находки в здании школы, весь процесс его превращения в смелого бойца и уверенного в себе мужчину, словно пошел вспять. Нет, он не боялся чеченских пуль, но стреляя, он уже не кричал гады, не шутил в разгар боя, а посылал пули, твердя себе злобно: 'По людям! По людям!'. После каждого боя, издали видя разложенные в ряд трупы чеченцев, задавал себе страшный вопрос: 'Сколько еще я душ загубил?'. И не мог почему-то козырем против этой ставки кинуть обвинение в сторону бездыханных тел, мол, а вы разве не губите наши? Даже вспоминая пробитый лоб Кидалы, Сергей тоже не смог бы сказать над трупами чеченцев, что они виноваты в гибели робкого парня с Урала.
Сергею казалось порой, что вообще не они - русские и чеченцы - стреляют и убивают друг друга, а кто-то сверху летает над позициями и стреляет в тех и других, кто-то сверху передвигает их орудия и броневую технику, и он же самый кричит свое: 'Тра-та-та!'. А они - солдаты, машины, беженцы, самолеты, русские и чеченцы, полевые кухни, письма из дома, гробы с убитыми, снаряды, пули, тележурналисты, салаги, заложники, дети, российский флаг, пункты управления, спецназ - все в руках какой-то неведомой силы, неподвластной, переставляющей своей рукой судьбы и армии.
Словно ребенок, у которого нет плюшевого мишки или живой собачки, не зная чем себя занять, вдруг устраивает в своей комнате кавардак, превращая мамины бусы в бомбы и снаряды, коробочки с ее духами - в танки, расчески - в забор лагеря для военнопленных, спички - в солдат, карандаши и ручки - в реактивные установки. Он увлечен своей игрой и не замечает того, что его жилище, прибранное заботливой матерью, превращается в бардак, а грохот, устроенный им в комнате, не дает покоя соседям, отдыхающим после труда. И уж тем более не видит себя этот человечек - как он брызжет слюной, выкрикивая свое 'Тра-та-та!', как топчет и ломает вещи, устраивая настоящий погром в своем собственном доме.
Но тут же Сергей начинал ругать себя - ведь это он нажимает на спусковой крючок и кидает гранаты, он согласился и позволил сделать из себя спичку в игре воинственного мальчишки, не желающего читать книги и кормить на балконе птиц. Значит, Савельев не может перекинуть ответственность за свои убийства на другого, мол, это он виноват, он стрелял и передвигал танки.
Ну почему все эти мысли ему достались, а не Колпаку, например? Вон на броне сидит танкист с гитарой и распевает весело и залихватски:
- Наутро вызывают меня в особотдел. Почему ты, гадина, с машиной не сгорел? Эх! Любо братцы, любо! Любо, братцы, жить! В танковой бригаде нам приходится служить!
Рядом с ним сидящие танкисты и пехота уже хором подпевают:
- Э-э-э-х! Любо, братцы, любо!
Кытче Мунам, который тоже хорошо слышал горестное 'вах, вах, вах...' двух стариков у магазина, сидит на ящике из-под снарядов и восторженно вспоминает вчерашний бой. Он, в отличие от Сергея, неуклонно превращается в настоящего бойца, без всяких регрессов в юность и салажню. Его мечта стать снайпером, быть может, даже сбудется. Сам командир полка заметил таланты Логинова, его умение притаиться по-таежному и ждать врага, его дар стрелять наповал. Кытче Мунам вчера действительно спас многих. Он уполз по окопу куда-то на периферию и никто не заметил как солдат очутился на фланге боевиков, так близко от них, что все просто глаза зажмурили от страха, боясь увидеть, что сделают те, если засекут парня. Самого таежного жителя русские вычислили лишь тогда, когда он открыл огонь. Боевики, не ожидавшие пальбы почти из тыла, так были ошарашены, что значительная часть их переключилась на жителя Коми, а он менял позиции после каждого залпа, словно он там не один бледнолицый засел, а команда - минимум взвод.
Сам командир полка сказал, хлопая по плечу солдата:
- Представлю к награде! Это настоящее геройство! Орден тебе обеспечен!
Савельев спросил Логинова:
- А кем ты собираешься после армии стать?
- Не знаю... - протянул Кытче Мунам. - Может, в Ижму поеду, на работу устроюсь в охрану какую. В леспромхоз раньше хотел, но теперь там ведь все свернули, сами-то леспромхозники с голода-то пухнут... Я еще мечтал на шахту податься... То, ведь, тоже калымная работа... Но мамка-то говорит, что там плохо и вредно... Не знаю... А ты куда?
- В университет, - ответил Савельев.
- И на кого учиться будешь?
- Филология... - ответил Сергей.
- А-а-а... Понятно... Колпак говорил, что ты, ведь, стихи пишешь. Да? - спросил Логинов.
- Да.
- Я тоже писал...
- Прочти! - обрадовался неудавшийся студент.
- А чо? Я про природу нашу... Про речку Печору. Знаешь, какая она огромная! Ого! Ее ведь переплыть-то не каждый, ведь, и возьмется... Вот я и написал: 'Широка моя ва!' - Логинов остановился и объяснил: - Ва, по-коми - вода. И река, значит тоже... Широка моя ва, берег видно едва, ведь Печора река - широка, глубока... Нормально?
- Конечно! - слукавил Сергей.
- А еще вот такое подружке своей на Восьмое марта подарил. 'Глаза твои и пимы, как мир неповторимы. Твоя фигура тоже буквально хороша. Ведь это значит тоже, что классная душа'. Вот...
- А что такое пимы?
- Ну... Ну, это типа сапожки такие... Но только они из оленьего меха сделаны... А еще у нас на Ижме их, ведь, так красиво бусинками, там, всякими расшивают, узорами, орнаментом нашим народным, ну - коми... Очень красиво.
- А девушка как стихи приняла? - спросил Савельев.
- Пишет письма... Я ей про орден как напишу, так она ведь чокнется от радости.
- Да... Здорово ты вчера устроил... Такой подвох!
Кытче Мунам искренне смутился:
- Да ничо... Так взбрело в голову...
- И не страшно было?
- Не-а... Интересно ведь, думаю, как они зенки вытаращат, когда меня-то увидают... Хохма ведь получилась? Да?
- Ага... - ответил Савельев.
- Пошли, походим, - неожиданно позвал Логинов.
- Куда?
- По селу... Просто так... Там ведь старейшины всякие... Там можно просто, ведь, походить... Какая у них жизнь посмотрим...
Савельев даже удивился - надо же, оказывается, и этого парня интересует жизнь чеченцев.
Не согласиться на такую экскурсию Сергей не смог. Ему тоже хотелось посмотреть на жизнь села, в котором осталось несколько семей. Он издали видел у домов группы стариков в папахах и бегающих рядом детей. Савельев пощупал нагрудный карман. Книжица чеченца была на месте. А что, если удастся кого-нибудь сейчас попросить перевести ему хоть одну фразу, над разгадкой которой он так давно уже думает? Вот было бы здорово!
- Пошли! Но только давай ничего брать там не будем, - радостно сказал Савельев и направился к центральной дороге.
- Ну, ладно: Чо ты? Спиздим чо пожрать и все: - начал канючить Логинов, но увидев недовольный взгляд Савельева, согласился: - Ну не будем:
Солдаты шли по улице и тихо разговаривали, порой указывали друг другу на дома, сады, удивляясь особенностям этого села, тому, чего не было в их русских и коми деревнях. Сергей, издали указав на кладбище, даже рассказал другу о том, как мусульмане хоронят умерших. Оказалось, что Логинову нравился похоронный обряд индусов, которые сжигают своих умерших на кострах.
- А чо? Мне так кажется лучше... Не надо ведь долбать мерзлоту... И тратиться потом не надо... И ведь главное - ты летишь по воздуху! Я не помню, кто велел так себя похоронить? В общем, над проливом пепел раскидать. И я бы так - над Печорой.
Сергей даже засмеялся:
- А ты напиши завещание и так сделают.
- А чо? И напишу. Только мамке не скажу... Она ведь такая, что не понимает, ведь, совсем про наши интересы. Ей музыка не нравится. Штаны мои не нравятся. Куртку мне, ведь, купила не ту, которую я клянчил - пуховик, а такую, совсем не модную... А вот женюсь когда, дам завещание жене... Точно, ведь!
Мимо солдат порой проходили жители села, тревожно поглядывали на них, но не прятались, а некоторые даже кивали головами. От этого ли, или от мирной тишины этих домов, Сергей осмелел и намеренно стал высматривать среди жителей того человека, у которого он спросит перевод всего нескольких чеченских слов. Но у старух спросить он боялся. Стариков в папахах побаивался, но не потому, что они могли ему грубо ответить, а лишь из чувства почтения. Тут у них такие думы сейчас, а он полезет к ним с какими-то стихами?
Он и не надеялся уже увидеть чеченца, который мог бы стать переводчиком. Но тут у калитки дома появилась молодая девушка в темном длинном платье, поверх которого была накинута короткая светло-серая шубка, и Сергей мгновенно остановился.
- Стой! Посиди тут! - осадил друга Савельев. - Я сейчас! Мне только надо кое-что спросить. Я один к ней подойду... - и отбегая от Кытче Мунам, солдат уже кричал как можно ласковее: - Простите! Девушка! Постойте, пожалуйста! Не бойтесь... Я вас не обижу, мне только надо одно слово спросить.
Он на бегу вытащил книжицу Тамира, и чеченка, собравшаяся было действительно бежать, вдруг остановилась и с любопытством посмотрела на Савельева.
- А я и не боюсь... - тихо сказала она и опустила глаза.
Сергей подбежал к ней и с радостью сказал:
- Спасибо...
Он посмотрел на лицо этой девушки, и она чем-то напомнила ему ту Олю, о которой он часто думал, мечтая встретиться с ней в Петербурге. У чеченки были точно такие же густые и пышные ресницы и кожа такая же смуглая, но при этом все равно очень нежная, без единой черточки и неровности. Только родинки такой на щеке не было у Оли. А волосы такие же - слегка вьющиеся, черные. Возраст этой чеченки был приблизительно тот же, что и у Сергея. Он вдруг суетливо стал прятать за спину автомат, стыдясь этой детали своего костюма так, словно у него были разорваны штаны на самом неприличном месте. Девушка заметила его жест и улыбнулась.
- Вы бы не могли... - несмело начал солдат и тут же запнулся.
Он вдруг испугался, что эта девчонка засмеется над ним, когда узнает о чем русский хочет попросить ее. Но остановиться, когда единственная из всех жителей этой республики чеченка согласилась говорить с ним, было бы непростительно. Он бы потом до конца войны ругал себя на чем свет стоит, гадая - что написал Тамир под названием стихотворения. Сергей вздохнул глубоко, словно собирался выпить целую кружку водки, и продолжил все так же несмело:
- Вот это... - солдат раскрыл книжицу и указал на строку, интересующую его. - Переведите мне, пожалуйста. Что тут написано?
Девушка действительно засмеялась. Но не так грубо, как его одноклассницы, даже не как Алиска, вредничающая порой. Этот смех был таким добродушным и даже приятным, что Сергею показалось вдруг, что он сейчас мог бы час и два преднамеренно задавать чеченке наиглупейшие вопросы, лишь бы она вот так стояла и смеялась над ним, то прикрывая глаза удивительными ресницами, то глядя прямо в его лицо - по-детски и совсем без злобы.
- Ну, покажите... - протянула она руку и задела Сергея.
- Вот... - еле произнес солдат и украдкой посмотрел на девушку.
Чеченка тоже была немного смущена и не торопилась читать красные слова Тамира. Она приподняла ресницы, наклонила голову, снова улыбнулась и спросила:
- А зачем?
- Надо... - промямлил Сергей.
Девушка опять засмеялась и стала читать вслух:
- Валеран хи...
Сергей перебил:
- А по-русски?
Он не успел заметить как произошло это перевоплощение, но едва подняв глаза, увидел вдруг перед собой совсем другое лицо. Сердитые, с налетом печали, глаза девушки смотрели на солдата, и даже следа прежней улыбки не было теперь на ее лице. Она поджала губы и, ткнув в руки солдата закрытую книгу, едва прошептала:
- Это война.
- Что - война?
- Валеран хи - смерти река, - еще тише ответила юная чеченка.
- Это я знаю, что смерти: А потом? - открыв снова книгу и указав пальцем слова, спросил солдат.
- Это война...
- То есть получается, что тут написано так: 'Смерти река - это война'. Да?!
- Да... - шепнула девушка.
- Простите... - неожиданно сказал Савельев. - Спасибо вам... Я не хотел: Я только это и хотел спросить... Вы извините меня...
- Да, да... Хорошо... - уже спокойнее ответила чеченка. - Я пойду...
- Ага... - брякнул солдат, потом закивал головой и снова попросил: - Не сердитесь... Я правда: Я: Извините, что задержал вас... Спасибо...
Когда молодой боец и девушка уже далеко отошли друг от друга, Сергей вдруг остановился и крикнул:
- А как вас звать?
- Меня? - обернулась чеченка. - Патимат...
- Спасибо... - улыбнулся солдат и побежал к Логинову.
- Ну и чо? - спросил Кытче Мунам.
- Да так... - махнул рукой Сергей. - Надо было одну вещь спросить.
- Красивая... Издали ведь видно... И такая худенькая... Моя подружка на диетах сидит... Вот просто, ведь, уже не ест! И, ведь, все равно пятьдесят четвертый размер носит. А эта, глянь-то... Да-а-а... Очень красивая...
Сергей оглянулся. Патимат стояла около калитки дома и тоже смотрела вслед солдатам. Он помахал рукой и девушка сразу же убежала.
- А у тебя, Серый, есть любимая девушка? - спросил Кытче Мунам.
- Нет, - ответил Сергей и еще раз оглянулся на дом, в котором скрылась чеченка.

ЖЕНЩИНА В ЧЕРНОМ

Сколько бы потом ни ходил Сергей по этому селу, а Патимат он ни разу так и не встретил. И теперь, зная, что завтра они снимаются с насиженного места, где довелось хоть несколько дней отдохнуть в тишине, солдат ругал себя за свою трусость, за то, что не осмелился поговорить с девушкой, расположить как-то к себе, а потом попросить ее еще раз встретиться с ним, пусть не ради перевода строк Тамира, а просто так - поговорить, расспросить ее о людях и нравах их села и, если возможно, подружиться с этой робкой девушкой с умными и печальными глазами.
И сейчас, доедая жидкую похлебку завтрака, Сергей все еще мечтал о встрече и надеялся, что этот последний день мирной тишины преподнесет ему свой дорогой подарок. Размечтавшись о дружбе, Савельев зашел так далеко, что заранее написал на листке из блокнота свой домашний адрес, чтобы передать его девушке. Он мысленно заготовил огромную речь, в которой клятвенно уверял юную чеченку, что у него нет плохих намерений, о том, что он мечтает учиться в университете, в войне не виноват и не винит чеченцев, а даже, наоборот, уважает их, как уважал когда-то поэт Лермонтов, строки которого он тут же процитирует ей в доказательство уже этой своей правоты. В его мечтах Патимат так же робко улыбалась и - о, чудо! - протягивала руку к бумажке из блокнота и обещала писать письма. На этом месте мечты солдата словно замирали - то ли от страха, то ли от восторга? - и он не мог продолжать свои мысли, в которых были лишь робкие и туманные наброски будущего - приеду, увезу, познакомлю с мамой и папой, покажу Волгу, покажет Кавказ, горы, глаза, слова, университет, дружба, ее улыбки и очаровательный смех.
После завтрака Сергей отошел в сторону и сел перекурить. Он волновался так, как в августе, когда шел в первый свой бой. Но сейчас, спустя несколько месяцев, он перед схваткой таких чувств не испытывал. А тут... Даже сигарета дрожит в руке. Но надо же собраться с духом. Раз он так переживает, значит это хорошее предчувствие, значит он точно увидит Патимат и все будет очень хорошо.
Сергей встал, наконец. Черт, как не хочется бродить по селу с автоматом. Но кругом - смерти река. Савельев сразу вспомнил строку, которую перевела чеченка. 'Смерти река - это война'. Эти слова седой старец написал под названием стихотворения 'Валерик'. И те же строки о войне подчеркнул, что и Сергей: 'Жалкий человек... Но беспрестанно и напрасно один враждует он - зачем?'. Слова 'беспрестанно и напрасно', подчеркнутые Тамиром волнистой линией, всю войну часто повторял про себя солдат. А теперь эта короткая фраза чеченца словно еще раз объясняла суть этого 'беспрестанно и напрасно', ибо война оказывалась нескончаемой рекой смерти, напрасно уносящей жизни тех, кто попадал в ее водоворот. Эта простая мудрость заставила Сергея еще много раз содрогнуться от воспоминаний о том поединке со стариком, от стыда за свои слова по его адресу, от осознания, что теперь ничего уже не вернуть.
А впереди - так верилось в это! - обязательно будет встреча с Патимат. Может потом, спустя много лет, он расскажет девушке о том, как куражился в окопе, как нашел красный диплом и вот эту книжицу на груди чеченца. И она поймет. Непременно поймет. И не обвинит его в гибели этого мудрого человека.
Сергей бодро зашагал по дороге. Как хорошо, когда веришь, и сомнения не пугают, не красят лицо пятнами стыда, а на душе мирно и покойно, и даже легкое чувство восторга лепестками каких-то нежных цветов прикасается к груди, заставляет улыбаться и смело идти, веря и еще раз веря - сегодня твой день, день твоего счастья.
По дороге Савельева догнал Колпак.
- Куда? - спросил он.
- Да так... - пожал плечами Сергей, не зная что ответить.
- А я тоже решил прогуляться... - сказал Колпак закуривая. - Завтра, говорят, марш-бросок будет капитальный. Оттуда уже Грозный, на хер, видно будет. Начнется такое... Но я бы не так воевал... На хер, бросили бы на них там парочку атомных бомб и конец войне!
- А люди? - спросил Сергей.
- Чо, люди?! Какие там люди?! Наши войска отвести на безопасное расстояние, а по городу так шлепнуть! И ни одной заразы бы не осталось... Ходили бы потом тут мутанты всякие и не выстебывались бы, на хер...
- Но там же в Грозном и мирные жители, и русских много... - неуверенно спорил Сергей.
- Ну и что?! Вот велика беда?! Меньше народу - больше кислороду! Ну, пришлепнет сотню-другую лишних? Зато и боевиков, бля, всех начисто утрамбует! Одним ударом! Всего одним! И мы бы целы остались.
- Нет... Так нельзя... - тихо ответил Сергей и стал снова злиться на Колпака, разрушившего своими словами те недавние чувства, с какими он отошел от лагеря.
- А я бы шлепнул! - подвел свою черту под разговором контрактник и тут же остановил Савельева: - Стой... Ты куда? Сворачивай сюда!
- Зачем? - спросил солдат, глядя на переулок, в который тыкал пальцем Колпак.
- Охренел... Ты по центру разгуливать, что ли, собрался? Ну ты даешь! Чо ты там нароешь? Пошли, пошли... Я тут, когда на мародерку ходил, одну такую чеченку видел! Пальчики оближешь!
'Патимат!' - вздрогнул Сергей и тут же пошел за Колпаком, желая лишь убедиться в том, что не Патимат ищет контрактник неизвестно зачем.
Они далеко прошли по безлюдной улице, и Колпак уже явно начинал психовать:
- Ни одной черномазой суки не видно... Бля, как вымерли...
- Чего ты ищешь? - тоже стал беспокоиться Савельев. - Пошли обратно... Уже, вон, вообще окраина...
- Не суетись... Сейчас еще по одной улице прошвырнемся... О! - тут же воскликнул Колпак. - Кто ищет, тот всегда найдет!
Контрактник быстро пробежал вперед, на бегу делая из черной шапочки свою боевую маску, потом рванул калитку и пошел по узкой тропинке к небольшому дому.
- Ты куда? - крикнул Сергей и кинулся за контрактником.
- Туда!.. - хохотнул Колпак и ногой открыл дверь.
- Разве можно вот так входить?.. - промямлил Савельев.
- Нам - можно!
В доме была тишина. Колпак, громко топая, прошел в комнату и остановился. Савельев тоже сделал несколько шагов от двери и быстро оглядел полупустое и удивительно чистое помещение. У стены, прижав к себе спинку стула, стояла молодая женщина в черном. Это была не Патимат, и Сергей облегченно вздохнул. Он дернул Колпака за рукав и тихо прошептал:
- Пошли...
- Ага! Сейчас! - громко выдал контрактник и обратился к чеченке: - Ути-пути! Ах ты, сука черная! Ну, что, бля? Вдова боевика? Да?!
Женщина молчала. Сергей смотрел на испуганное лицо чеченки, спрятавшейся в угол, и ему было и стыдно, и страшно. Не видя лица, закрытого маской, Сергей чувствовал агрессию в голосе Колпака, и это так пугало, что хотелось просто схватить верзилу за шиворот и вывести из дома. А женщина, с ног до головы укутанная в черную одежду, совсем не смотрела на Сергея. Она уставилась на Колпака и что-то шептала по-чеченски. Лицо, обрамленное траурным платком, полностью скрывающим волосы и лоб, казалось белым-белым и очень молодым.
- Так! Ты, сука черная, сама вылезешь или как? - спросил контрактник.
- Брось... - зашептал Сергей и снова дернул рукав Колпака.
- Цыц! - повернулся он на мгновение и тут же бросился к женщине и схватил ее за ворот платья.
- Колпак! - подбежал Сергей. - Прекрати!
Держа в одной руке женщину, контрактник схватил цепочку с солдатским жетоном Сергея, накрутил ее на кулак и, резко рванув с шеи, отшвырнул Савельева в сторону. Тряся автоматом, Колпак сразу же пригрозил:
- Попробуй только шагни, заморыш! Если ты педик, то сиди и сучь в углу... А я вот таких блядей люблю! У меня хобби такое - баб в трауре развлекать! У этой суки мужик, поди, наших кокошил только так! А я ей покажу, как приятно быть вдовой боевика! Пусть, бля, за своего ублюдка поплатится!
- Ты спятил! - выкрикнул Сергей и сделал шаг вперед.
Колпак поднял ствол, дал очередь в потолок и направил автомат на Савельева. Демонстративно и громко стуча жетоном по рожку автомата, он процедил:
- Твой смертник я этой сучке в зад воткну, а ты станешь неопознанный летающий объект! Понял мою мысль?! Еще шаг, и все оставшиеся тут патроны уйдут в тебя! Придурок! - он тут же засмеялся: - У меня, когда мамка меня рожала, ей, на хер, всю промежность порвало... А я этим сукам тоже промежности от дыры до дыры рву концом... - контрактник сделал паузу и добавил, смеясь: - ствола автомата...
- Прекрати... - прошептал Савельев, стряхивая с головы белую крошку побелки, осыпавшейся с потолка.
- Пошел! - процедил вояка и, схватив женщину за грудь, заговорил с ней шутливо: - Ути-пути! Какая она мягонькая... Сколько, стерва, ты боевичат нарожать бы могла... А теперь - тю-тю. Ух ты, ути-пути, какие мы испуганные... Ничего, черная, переебешься...
- Хватит! Прекрати! Отдай мой смертник! - крикнул Сергей и тоже поднял автомат, прицеливаясь им в русского.
Колпак негромко хмыкнул в маску, небрежно бросил жетон Сергею, тут же схватил женщину за плечи и резко толкнул ее на отвлекшегося Савельева, пытающегося поймать летящую к нему вещь. Пока они падали, контрактник успел подскочить к ним и выхватить у солдата автомат. Он снова вцепился в одежды чеченки и утащил ее к столу в центре комнаты. Ударив женщину под дых, контрактник перегнул ее и резко уложил на стол животом вниз. Сев на нее, он стукнул женщину по голове, повернулся к Сергею и снова пригрозил:
- Из двух стволов мочить буду! При отсюда, урод! - и словно в доказательство своих намерений дал очередь по противоположной стене.
Сразу раздался громкий визг и Сергей, не задумываясь, кинулся в ту комнату, откуда был слышен крик. Едва он вошел в полутемное помещение, как крик и визги раздались из комнаты, где остался Колпак со своей жертвой. Было слышно как он продолжает ругаться, потом раздался треск одежды, снова визги женщины, удары и мат.
В кровати кто-то копошился. Сергей подошел поближе. Кто-то маленький прятался под одеялом. Солдат посмотрел на стену, пробитую пулями и вдруг испугался - а вдруг Колпак ранил кого-то? Он смело поднял одеяло. Маленькая девочка в розовом платье сразу громко заплакала и тут же на ее плач отозвалась мать, заголосив так, что даже у Сергея зазвенело в ушах. Вторя ей, еще громче завизжала девочка на кровати. Солдат присел рядом. Сколько лет этой малышке? Она примерно в том возрасте, какой был у Алиски, когда та говорила свое 'тэт'. Значит, ей четыре. Или чуть больше.
- Не бойся... Не бойся... - протянул к ней руки солдат. - Я ничего тебе не сделаю... Не плачь...
Малышка словно и не слышала его. Она закричала еще громче и стала колотить своими крохотными ручками по колену Савельева.
- Не плачь... - сел на кровать Сергей, не зная, что делать дальше.
Мало ли какая блажь найдет на Колпака и ему взбредет в голову наказывать еще и ребенка за чьи-то грехи. Да и почему это Колпак решил, что чеченка в трауре - жена боевика? Разве не могло быть у женщины другое несчастье? Может, у нее мать умерла, может, отец? Колпак ни о чем не думает. Он как бык на красное кидается на траурные одеяния. Не раз он слышал от контрактника разговоры о том, что всех жен боевиков надо ставить к стенке вместе с мужьями, чтобы больше не рожали бандитов. И вот, как оказалось на деле, - хобби. А может, и маленькие девочки его хобби?
Сергей взял одеяло и, заворачивая в него плачущую девочку, стал успокаивать снова:
- Не плачь... Я спрячу тебя от плохого дяди, а потом приду и заберу у него твою маму... Ладно?
Девочка его явно не понимала. Она заливалась слезами, визжала, и все ее лицо посинело от визга и криков. Что бы не твердил ей Сергей, проговаривая самые простые русские слова, девочка все равно не реагировала. Он как сумел, запеленал малышку, и хоть она дрыгала ножками и выгибалась, солдат все равно смог ее поднять и обеими руками прижать к себе.
Едва он собрался выходить из комнаты, началась стрельба. Сергей, не отпуская девочку, кинулся туда, где был Колпак, заранее пряча голову ребенка под одеяло, пытаясь спасти малышку от зрелища убитой матери.
Но чеченка была жива. Она так же лежала животом на столе, черная одежда лохмотьями свисала вдоль ее оголенных ног, а Колпак выворачивал руки женщины за спину, держа их высоко как поводья лошади, на которой сидит верхом. Широко расставив ноги, он часто двигался, дополняя акт насилия еще и стрельбой - в свободной руке контрактника был автомат, и, умудряясь своей лапищей крепко держать его и стрелять в потолок, наездник выкрикивал со стоном и наслаждением:
- Эх! Маруся!
Вид гарцующего 'куклуксклановца' ошарашил Савельева. Всего можно было ожидать от контрактника, но этой сцены увидеть он не предполагал. Сильнее прижав к себе девочку, солдат выбежал на улицу, свернул с крыльца в сад и усадил малышку на землю. Ему хотелось бежать и звать на помощь, но он совсем не мог представить, к кому можно обратиться, когда до лагеря так далеко, и он может не успеть спасти женщину, а более того, и малышку, оставленную без присмотра. Бежать же по селу с девочкой на руках казалось и вовсе невозможным. Что подумают чеченцы, если увидят его с ребенком? Да они вправе будут растерзать его тут же на месте.
Мысли солдата прервал сам Колпак. Он неожиданно выбежал на крыльцо с двумя автоматами, помотал замаскированной головой, стряхнул с себя побелку и глину, насыпавшуюся на него с расстрелянного потолка, огляделся по сторонам, и, не увидев Сергея, пошел по дорожке к калитке.
Сергей шепнул девочке:
- Посиди тут... Сейчас мама придет...
Стараясь догнать Колпака, он выбежал на дорожку и направился к калитке. Сергей уже знал, что и как скажет этому человеку в маске, знал, что сможет это сказать сейчас без запинки, и будет говорить всегда, постоянно и всюду. И тут мысль о Патимат, которая, может быть, уже побывала в руках контрактника, неожиданно остановила солдата. Нет, не может быть! Не может. Патимат спряталась от этого подонка. И она нарожает этой стране много боевичат. Так много, что никаких Колпаков не хватит, чтобы пробиться в эти села и аулы, где ждут мужей чеченские женщины.
Сергей ощутил вдруг, что ноги его сами отрываются от земли, он летит по воздуху, переворачивается в полете, как акробат, рассекая своим телом жуткий гул, взрывающий мозг. Оказавшись на земле, Сергей успел поднять голову и посмотреть на дом.
У порога стояла женщина в черных лохмотьях, ноги ее были обвиты красными лентами крови, а в руках - противотанковая граната. Разодранные рукава траурного платья придавали ей какой-то птичий вид и, казалось, что не смерть она так неумело держит сейчас, а пытается взлететь. Как в замедленном фильме он видел что неловко, словно девчонка на уроке физкультуры, она приподнимает прямую руку вперед, а потом резко заносит ее за спину. Мелькнула мысль: 'Докинет ли она еще одну гранату?'.
Только сейчас понял Савельев, что он ничего не слышит, и поднял голову. Над ним стоял Колпак и по тому, как автомат его дергался, словно перфоратор в руках дорожника, Сергей понял, что контрактник стреляет. Женщина отшатнулась, ее затрясло на месте, она взмахнула своими черными крыльями и упала.
Проваливаясь в темноту, он вдруг подумал: 'Господи, почему же не в бою? Что за смерть такая позорная : Если б в бою...'

ГЛУХОНЕМАЯ ТОСКА

Когда Сергей открыл глаза, перед ним стояла его давняя знакомая - фельдшерица Света. Она держала в руках шприц и улыбалась ему. Увидев, что раненый пришел в себя, женщина что-то проговорила, но Сергей ничего не услышал. Он попытался сам что-то сказать. Света наклонилась к нему, пошевелила губами, но солдат вновь не слышал ее слов. Он бормотал, а она пожимала плечами и снова беззвучно и напрасно шевелились ее губы. Потом, наконец, поняв, что из их разговора ничего не получится, она подняла одеяло, сделала укол и ушла. Вскоре пришел какой-то мужчина, и Сергей догадался, что это врач. Тот тоже что-то проговорил, послушал раненого, пожал плечами и ушел.
Так кончилась война и началась глухонемая тоска солдата Савельева. Сколько дней он был без сознания, кто тащил его от дома чеченки, как везли его в санчасть, Сергей не знал. Он прекрасно помнил все, что было в то утро, внушившее ему огромную веру в счастье, потом Колпака над женщиной, прижатой к столу, маленькую девочку, полет чеченки, но потом наступила полная тишина и чернота. А боль в голове резко отключила последние мысли.
Теперь можно было лежать и думать о записях Тамира, о смуглом личике Патимат, о политзанятиях Федорчука, об Алиске, родившей уже, наверное, маленького человечка, о Петербургском университете, о котором сейчас можно мечтать смелее, ибо после ранения его вряд ли снова отправят на фронт, тем более, что война рано или поздно кончится для всех, не только для одного Сергея. Но лежать целый день и смотреть в потолок, думая весь день об одном и том же, было невыносимо тоскливо. В такие минуты Сергею казалось, что лучше было бы все же не раненным бойцом сейчас лежать ему в тепле санчасти, а здоровым в окопе, который может стать твоей могилой.
Первые дни после пробуждения в мир без звуков, Сергей еще много спал, но с каждым днем его сон становился короче, дни гораздо длиннее и мучительнее. Он знал, что в палате было много солдат, но они тоже лежали, и Савельев мог видеть только голову одного раненого, который лежал напротив и никогда не открывал глаза.
Иногда он видел Марью, которая перевязывала его голову, превращая раненого в подобие человека-невидимки. Но женщина эта тоже долго не задерживалась возле него, как и Света.
Тишина, в которой жил теперь Савельев, была тоже беспокойной и болезненной. Не слыша даже шороха своего одеяла и шагов медсестер, солдат хорошо слышал то, что происходило в его голове. Там порой возникали такие ужасные звуки, которые сами по себе уже были болью. То в голове скрежетало так, будто электропилой без наркоза распиливают череп, то вдруг наступала пауза и в гробовой тишине ее, словно издали приближаясь, возникал нудный свистящий звук. Точно такой, как в телевизоре, когда ночью заканчиваются телепередачи, на экран накидывают полосатую занавеску радужной рамки и в голове включается этот звук: то ли писк, то ли духовой оркестр ангелов, дующих в трубы, поселяется где-то за глазами. Потом эти свист и визг пропадали, и начиналась новая пытка. Теперь ему казалось, что в его голову кто-то просунул трубочку для коктейля и орудует в ней будто в стакане - то дует в нее, вспенивая мозги, то начинает их высасывать, звучно причмокивая. Тогда казалось, что лучше снова потерять сознание, чтобы не мучиться от этой боли, но мозг не отключался, словно эта садистская пытка очень нравилась ему, и он старался как можно острее и ярче прочувствовать каждое мгновение и каждую деталь этих издевательств.
Да и как можно было думать о маме и Патимат, о Тамире и Федорчуке, об университете и Петербурге в эти минуты, когда надо было постоянно контролировать себя, стараясь зажать свой стон, который Сергей все равно не услышит, но, наверное, такой громкий, что он мог разбудить всю санчасть.
Савельев не считал даже дни, не загибал пальцев, видя свет нового дня и провожая его перед сном. В этом безмолвии дней он ощущал себя таким одиноким, словно весь мир отвернулся от него, не желая разговаривать с раненым, будто он совершил нечто такое подлое и низкое, после чего общаться с ним отказались все без исключения, погрузив его в звуковой вакуум. Он помнил что вчера, думая о перевязках и враче, мысленно произносил слово 'позавчера', а в то 'позавчера' тоже по какому-то поводу употреблял это слово. И этих позавчера в его подсчетах уже набралось так много, что Сергей испугался даже - а вдруг уже давным-давно наступил 2000-й год?
Но после этой пугающей мысли в его коллекции позавчерашних дней их еще накопилось несколько штук, а боли все продолжались, отвлекая от дум о мире и будущем. Сергей пытался научиться говорить с медсестрами жестами, но те постоянно куда-то спешили и совсем мало общались с ним. Казалось, что в этом беззвучном однообразии дней не будет никаких просветов.
Больше всего Сергея удручало то, что он ничего не мог узнать о своем здоровье, о ранении, расспросить военврача о своих перспективах - будет ли он вообще когда-нибудь слышать, или это одиночество дано ему навсегда, как боевая награда за неучастие в насилии? В первые дни после ранения он еще пытался прислушиваться к звукам санчасти, но вскоре узнав, что даже грохота упавшей алюминиевой миски не слышит, солдат понял, что надежда услышать вой ветра за окном так же смешна, как и потуги маленького человечка доставать с неба звезды. И тогда он просто переключился в себя, наслаждаясь минутами без боли и желая себе потери сознания, когда боль своим буром сверлила каждую клеточку его мозга.
Письмо из дома стало для Сергея той самой счастливой неожиданностью, которая вернула молодому человеку сразу все мечты. Он ни разу за эти дни не подумал - а может ли он читать? Оказалось, что может, как и раньше. И облегченно вздохнул, благодаря ту чеченку в трауре за то, что ее удар оставил ему в пустыне звуков этот уголок бытия, в котором можно жить, читая книги и газеты, почти полноценно, пусть и не слыша голоса мамы и лая Уголька, но зато и не дурея от оглушающих звуков взрывов и визга насилуемых женщин.
В письме мама писала о маленькой внучке по имени Танюшка, о том, что папа сильно сдал, приходит редко, что она навещает его, помогает по хозяйству, и мальчики Нади часто звонят ей и шепотом рассказывают о том, что вот уже сутки отец сидит у окна и даже не ест. И тогда мама бросает внучку и Алису, бежит к папе, выводит его из оцепенения, и они с детьми идут на берег Волги, и отец обещает маме, что будет жить ради детей. Потом мама снова рассказывала о Танюшке, о ее маленьких пальчиках, голубых глазках, пинетках и подгузниках, передавала приветы от Уголька и как всегда давала советы жить тихо и ни с кем не связываться.
Каждое утро, просыпаясь в санчасти, Сергей первым делом торопился достать из-под подушки письмо и проверить, не потерял ли он последнюю свою возможность общения с миром - умения читать. Вскоре письмо матери он помнил наизусть, но ответить ей не смог.
Он попытался попросить у Светы ручку. Она опять долго не понимала его и он, повторяя ей самые простые односложные русские слова, как той чеченской малышке, вдруг осознал, что говорить он просто не умеет. Света на все его попытки сказать хоть слово, пожимала плечами и знаками объясняла, что не понимает его. Тогда Савельев протянул к ней руки, призывая наклониться к нему. Женщина улыбнулась и наклонилась, а солдат, не глядя на ее губы, вдруг вытащил ручку из ее нагрудного кармана и знаками попросил бумагу.
Когда он попробовал написать первое слово, то новое открытие своих возможностей чуть не лишило его дара мыслить. Писать Сергей тоже не мог. Руки его просто дрожали, и вместо букв он оставлял на бумаге какие-то завитушки, похожие на арабскую вязь. Это означало, что ответить матери он сейчас не сможет, и вообще неизвестно, согласятся ли вообще когда-нибудь его руки писать?
А через несколько дней Света принесла Сергею газету. Но подавая ее, она указала пальцем название статьи, которую раненый должен был прочитать. Большой портрет Заряжая разделял статью на две части, а внизу под текстом была другая фотография - какой-то памятник, окруженный множеством венков. Статья называлась 'Отомстим за слезы матери!'.
Журналист явно видел пленку тех телевизионщиков, на которой записан рассказ солдата о геройстве Заряжая, о его подвигах и смелости, благородстве, дружбе и взаимовыручке бойцов на полях сражений. Потом следовал рассказ о последнем бое и похищении Заряжая. И тут впервые вспомнил Сергей белую голову чеченца, которого видел в том лесу. Он даже прекратил чтение, пытаясь вспомнить все подробности той стычки в зеленке и боевиков, которых он успел увидеть. Да, получалось так, что тот бородач, захвативший в плен контрактника, был очень похож на убитого Савельевым учителя по имени Тамир. Но уверенности не было и солдат решил, что он сам придумал эту деталь, поддавшись какой-то навязчивой мысли, маниакальной по сути, от которой надо себя избавить.
Далее в статье шло описание горя матери, ее слова о погибшем сыне, который участвовал еще в первой чеченской кампании, и имеет от правительства награды за свои самоотверженность и героизм. Рассказы одноклассников о своем школьном друге тоже вещали об удивительном парне. Памятник на фотографии оказался могилой Заряжая. Установлен он был на средства, собранные всеми жителями того маленького городка по инициативе молодежного военно-патриотического клуба, в котором Заряжай был в свое время лидером и наставником. А далее следовало сообщение о том, что Указом президента российскому сержанту такому-то присвоено звание Героя России посмертно. Традиционно, в последнем абзаце журналист еще раз возмущенно писал о зверствах террористов и призывал всю Русь отомстить за слезы матерей и жен, за тех, чьи родные и близкие погибли в войне, защищая нашу родину от врага.
Сергей долго смотрел на портрет Заряжая. Тут контрактник был явно моложе на несколько лет. Крупное лицо с немного выдвинутыми вперед большими и ровными зубами, открытый смелый взгляд, светлые глаза. Обыкновенная внешность. Но, действительно, Заряжай был сильным и смелым. Но вдруг возникали в памяти его останки и Сергей с ужасом вспоминал виденное, мотал головой и закрывал глаза, стараясь избавиться от страшного видения. Потом он думал о матери солдата и понимал, что звание Героя России, данное ее сыну посмертно, все равно никогда не утешит старуху, сколько ни мсти наши бойцы хоть всему белому свету за гибель ее сына.
Света забрала статью, не дав даже прочитать раненому всю газету. Он успел только посмотреть дату ее выхода и узнал, что на планете сейчас только начало декабря. Это сильно обрадовало Сергея. Он теперь знал, что наступление 2000 года он не проспал и смеялся над собой: 'Это надо же так ошибиться почти на месяц!'.
А вскоре Света пришла с тетрадным листком, на котором было написано: 'Поздравляю! Тебя отправляют в тыл. Домой! Завтра идет транспорт. Поправляйся'.

 
Антифашизм и толерантность STOP NAZISM! Спасти адвоката Трепашкина Rambler's Top100 Молодежное Правозащитное
    Движение Фонд 'Общественный Вердикт' Права человека в России МyЛьТиMеDиЙньIй 
АнТиФaШи3м Подпольный молодёжный полумесячник Институт коллективное действие

Сервис предоставлен Национальной информационной службой inoСМИ.Ru © 2001